В городе Ютербоге
Этот город где-то тоже в районах Берлина. Не помню когда привезли нас туда, разместили в такие же финские бараки. Условия жизни тоже такие же. Русских полицаев нет, это уже важный фактор. Везде командуют сами немцы. Только работали мы здесь не на железной дороге, а где-то на базе. База была не простая, это сразу было ясно. К тупику подходила железнодорожная ветка. По этой дороге привозили сюда ящики с пустыми артиллерийскими гильзами. Нас заставляли их сортировать, складывать в ящики и штабелевать их. Предполагаю, что недалеко тут рядом должен был быть завод по производству артиллерийских снарядов. Все это мне до сих пор неизвестно, но предположение достаточно основательное.
Однажды в воскресный день на работу не пошли, должны были пойти под душ, умыться и сменить белье, я вышел во двор лагеря и почему-то подошел к досчатому высокому забору. Да, забор был очень высокий. Мне послышался за забором человеческий разговор. Я нашел отверстие от выбитого сучка сосновой доски и пришел в ужас от увиденного. На той стороне забора действительно были люди, они там ходили. Видимо они мылись под душем и выходили оттуда поодиночке. Но главное не это. Видел я настоящих людей, похожих на народы Средней Азии, Киргизии, Казахстана. По очертаниям лица это были они.
Лица их были такие желтые, что я, глядя на них, пришел в ужас и от страха готов был бежать. Хоть и не побежал, но смотреть у меня больше не было сил, ноги подкашивались, сам дрожал и потихоньку пошел в свою штубу. Да и немцы меня могли заметить. Недаром же я никогда не видел, чтобы кто-то из наших подходил туда. Значит, не разрешали. О них, приговоренных самими условиями работы и жизни там, на химическом заводе (или цехе) постепенной смерти, никто не знал. Это держалось в секрете. Никуда их не выводили. Забегая вперед, скажу, что никто из них не мог вернуться после войны домой, ибо таких уничтожали перед концом войны, дабы не оставить следов своих преступлений.
В лагере Ютербог со мной произошло неприятное событие. Обычно по воскресеньям на работу мы не ходили, а мылись под душем, меняли белье. Точные часы времени мытья не указывались, придут и крикнут: «Выходи строиться!» Мы выходили.
Строились и строем шли в баню. Вот в этот воскресный день раздалась команда: «Выходи строиться!» Я думал, что это команда в баню, так, видимо, думали еще человека три-четыре. Быстренько я накинул на себя шинель, надел пилотку, обул на ноги деревянные колодки без портянок (без тряпок, лохмотья, которыми обматывали ноги, обычно это кусок старой шинели), и выхожу на улицу строиться.
Построились в две шеренги. Немцы, ничего не разбирая, кто и во что одет, обут, посчитали нужное им количество людей, человек тридцать и повели на работу. Стоял январь 1944 года. Это было в 10-х числах января. Хоть и не так много, а на улице лежал снег. Дул морской сырой холодный ветер. На работу надо было идти километра за два. Пока шли, снег набился в колодки, потом частично растаял. Вот так привели они нас в поле, в тупик. Там стояли несколько вагонов с пустыми снарядными ящиками. Нам надо было разгрузить эти вагоны.
Поставили нас в цепочку по одному, несколько человек вошли в вагон и начали ящики по конвейеру передавать друг другу, а последние укладывали их в штабель. Сама работа была и не совсем тяжелая, но пока стоял без движения, я совсем замерз.
Ноги мои застыли, сам дрожу, посинел. Совсем застываю. Вот я чуть вышел из ряда, присел по-татарски, перекрестив свои ноги, и покрыл их полами шинели. Сижу. Подходит ко мне немец-мастер и говорит: «Иди в штубу, погрейся там около буржуйки». Конечно, говорил, жестикулируя, по-немецки. Я понял и побежал туда. Чудо! Как этот немец пожалел меня? Но впоследствии увидим, что у некоторых у них уже началось отрезвление ума. Штуба-то была приспособлена не для пленных, а для вахты и мастеров. Там стоял и телефон. Где-то тут мой немец переборщил. Время идет. За мной прибежали греться еще 2-3 человека таких разутых. Мне бы встать да выйти на работу, но я этого не сделал.
Вот заходит туда косоротый часовой и давай нас выгонять. Все вышли. Я сижу и говорю, что мне мастер разрешил. Не выхожу. Тогда он берет телефонную трубку и звонит коменданту лагеря. Кричит по-своему: «Саботаж! Саботаж!» Это значит, отказались работать, саботируют. Я все еще сижу. Как быстро, немного прошло и времени, оттуда подъехали комендант с десятком дополнительных солдат. К этому времени меня уже косоротый вытолкал прикладом. Я встал в ряд и начал было работать.
На расстрел
Приезжий комендант спрашивает у косоротого: «Кто начал саботаж?» Косоротый показал рукой на меня. Тут комендант дает какие-то распоряжения и косоротый повел меня одного промеж штабелей метров на 300 от того места, где работали. Остановил он меня у крайнего штабеля и приказывает: «Сними шинель! — Я снимаю шинель и кладу на штабель. «Сними пилотку!» Я снимаю пилотку и кладу на штабель. «Сними ремень!» — Я расстегиваю ремень и кладу на штабель. «Руки вверх!»- кричит он мне. Я спокойно поднимаю руки. Он отходит на несколько метров от меня, останавливается и начинает целиться из винтовки. Я стою и смотрю прямо на него. Сам уже окаменел и глаза мои стали неподвижными, а голова затвердела, она уже не думает.
В это время раздался выстрел. От испуга можно было даже упасть, но я стою и смотрю, как вкопанный столб. Косоротый опустил винтовку и побежал туда, откуда послышался выстрел. Я остался один. Затем надеваю шинель, надеваю пилотку и тоже бегу туда, где послышался выстрел. Брючный позабыл, оставил на штабеле. Прибегаю туда и вижу, что наши пленные бегают вокруг вагонов, из-под вагонов, а немцы гоняются за ними, бьют прикладом. Потом успокоились. Оказывается, часовой дурачок (так мы его и звали) плохо поставил затвор на предохранительный взвод, ударил прикладом пленного, затвор отскочил и винтовка выстрелила. Жаль, что обошлось так удачно. Как он себя не убил? Ведь при ударе он держал за дуло ствола.
Потом нас всех подвели к вагонам и снова начали разгрузку вагона. Работали теперь быстро. У всех были нервы на взводе. Комендант стоял тут же и сам непосредственно руководил работой. Скоро работа была закончена.
Изоляция
Повели нас в лагерь, накормили обедом. Все пошли по своим штубам, а меня увели и поместили одного в пустую штубу. Штуба не отапливалась, на улице январь. Через два дня пришел в штубу немец и приказывает мне собраться с вещами. Вещи были здесь. Была и арматурная карточка. На ней за мной числились: шинель, пилотка, деревянные колодки, ремень, нижнее белье, куртка, портянки, кружка и ложка. В моем вещмешке был нож, сделанный из 150 мм гвоздя. Вот какой я теперь был богатый!
Я быстро собрался и повел он меня на железнодорожную станцию. Сказал, что отвезет меня в концлагерь. Стояли, стояли до вечера, ждали прибытия поезда, а поезда все нет. Вечером он обратно привел меня в лагерь и закрыл в ту же пустую холодную штубу. Так я оказался штрафником и жил один в изоляции. На работу водили меня со всеми вместе, кормили тоже вместе, только по воскресеньям остальные не работали, а для меня всегда находилась работа. Несколько слов о немцах.
Среди немцев, работающих с нами, были и бывшие социал-демократы, были просто антифашисты, были из рабочей среды, симпатизирующие Советской власти, русским. Многие члены бывшей социал-демократической партии после прихода к власти Гитлера были в концентрационных лагерях, потом их часть освободили. Я видел даже русского, татарина, которые в период Первой Империалистической войны попали в плен к немцам, работали у них. Потом поженились на немках и остались там жить, т. е. не вернулись в Россию.
Вот сейчас не только они сами, но и их дети являются людьми второго сорта. Даже дети бывших белогвардейцев, белоэмигрантов, выехавших из России в годы Гражданской войны, ненавидели фашизм. Они любили Россию, даже хотели бы и вернуться сюда, но идеологическая ненависть к Советам, к Коммунистической партии затуманивала их глаза. Они же в Германии тоже были людьми второго сорта, им не доверяли, выполняли они черную работу. В своей русской эмигрантской газете основным девизом русских эмигрантов был лозунг «Без Родины счастья нет!» Под Родиной они понимали Россию без Советов, без коммунистов. Вот несколько фактов:
- В рабочей команде в городе Ютербог был немец из охраны. Он говорил, что по профессии учитель, когда-то принадлежал к социал-демократической партии. Вот этот немец имел исключительное дружелюбие к нам русским. В те дни, когда он охранял нас, мы работали кое-как. Он ставил одного из пленных на более удобное место и велел наблюдать, не идет ли начальство, а нам говорил «лангзам, лангзам» (работайте медленнее). С ним просто подружились два наших пленных офицера, оба они знали немецкий язык. Вот они часто, часто раз говаривали вместе. Этот немец давал им иногда кусок своего бутерброда. Впоследствии эти два наших офицера, да еще с ними один, убежали из рабочей команды. Нам говорили, что их где-то поймали, но нам не хотелось этому верить, ибо этот немец мог сделать все возможное, чтобы побег был удачным.
- В этом же лагере (команде) пленные делали детские игрушки: танки, самолеты, кур и т.д. Один из часовых уносил их с собой, продавал где-то, а потом приносил за них пленным хлеб.
- Однажды нас, человек 15 пленных, повели в город. Привели в какой-то парк. У нас были железные лопаты. Мы должны были копать какую-то яму. Вокруг парка была железная ограда. Охранял нас только один часовой. Мимо ограды по улице проходили люди, больше всего немки. Во время работы наш часовой отошел к изгороди и о чем-то беседовал с одной немкой. Потом он пришёл к нам и говорит: «Вот сейчас прошла фрау (женщина), она сейчас вернется обратно и через изгородь положит вам еду. Следите за ней, только осторожно. Идите кто-то из вас один после того, как фрау скроется из глаз. Не бегайте все, только один, а потом поделите между собой». Мы сделали все так, как он велел. Договорились между собой кого послать. Действительно, принесли сверток, а там была еда. Мы поделили между собой. Хоть и по малу нам досталось, но зато это подарок немецкой женщины. Это был героизм с её стороны. Ведь за это её могли в концлагерь послать.
- Следующий случай был в городе Люккенвальде в Шталаге 111-А в начале, точнее в марте 1945 года. Я туда попал из рабочей команды по болезни. Не знаю зачем, но по приказу коменданта лагеря, а здесь уже комендантом лагеря по званию полковник был немец, нас всех советских военнопленных выстроили, повернули «Направо!» и «Шагом марш!» Колонна русских пленных примерно пятьсот человек, идем строевым шагом по плацу лагеря. Комендант кричит: «Запевай!» — Все молчат. Комендант еще раз кричит: «Запевай!» — Тут кто-то из наших запел громко во весь голос песню нашу русскую, нашу родную «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой». Её подхватили все. Идем и так поем, как будто у себя на Родине. Спели всю песню. Замолкли. Опять идем по плацу, но уже комендант больше не кричит: «Запевай!» Видимо струсил полковник. Кто знает, прикажи еще раз «Запевай!», то пленные могли спеть и «Интернационал». А ведь тут вокруг немецкого коменданта стояли люди, прекрасно знающие русский язык. В том числе стоял фельдфебель — сын бывшего русского офицера — бывшего белого офицера, эмигранта. Ведь после этого никто не был наказан, даже запевала.
Люккенвальде - стационарный лагерь 111-А
Люккенвальде — город южнее Берлина. Это мой последний город, последний Шталаг 111-А. В этом лагере находились граждане многих стран Европы и Азии, воевавших против Гитлеровской Германии: американцы, англичане, шведы; норвежцы, французы, югославы, бельгийцы, русские, австралийцы, индийцы и ... По слухам, там находились 60 тысяч военнопленных. Военнопленные каждой нации имели свою секцию. Причем, у офицерского состава была своя секция, а у рядового состава своя.
Условия были, как обычно, лагерные: 240 грамм хлеба и два раза баланда. Баланда состояла из свекольной ботвы или же из верхних листьев кочанов капусты. Так как земля у них песчаная или от того, что плоховато их мыли, ботва эта в баланде трещала в зубах песком.
Для близира в баланду клали мясные консервы, это было видно по консервным банкам, валяющимся около кухни. Лагерная охрана была из немцев, а внутри лагеря русские полицаи. Жили в длинных бараках, спади на двухъярусных сплошных нарах.
Туалет находился на улице. Сил было маловато, много было больных. Вот ночью не хотелось слезать с верхнего яруса вниз и пойти в туалет. С этой целью мы приспосабливали консервные банки, подвешивали их к наре и ночью в них оправлялись.
Утром по подъему их выносили в туалет. Сюда я поступил по болезни в марте 1945 года. Избиений особых здесь не было. На работу здесь никуда не водили. После выздоровления могли отправить в рабочую команду даже туда, откуда прибыл.
Лагерь находился примерно в трех километрах от города Люккенвальде и был похож сам по себе на городок. Здесь много было бараков, складских помещений, служебных помещений для немцев. Посередине лагеря проходила асфальтированная дорога.
Вокруг лагеря было натянуто заграждение из колючей проволоки, стояли сторожевые вышки, на которых стояли днем и ночью немецкие вооруженные солдаты. В лагере имелись и служебные собаки-овчарки. К проволочному заграждению близко подходить запрещалось, при приближении туда часовой открывал огонь.
При Шталаге 111-А была организована школа пропагандистов Власовской армии (РОА). Сколько человек там обучалось, не знаю. Интересно то, что здесь в этой школе пропагандистов работал преподавателем немецкого языка тот самый изменник
Воробьев, которого избили пленные офицеры в городе Прицвальк. Я его видел лично сам. Он проходил по лагерю один, был одет полностью в форму Власовской армии. Больше я его не видел, ибо скоро начались события большой важности. Фронт приближается.
В середине апреля 1945 года в лагере вовсю слышался артиллерийский гул, канонада. Звук этот исходил с разных сторон. Нам стало ясно, что фронт приближается, что войне скоро конец. Может и близко уже и наше освобождение. Однако, никто не знал, кто нас освободит: русские, американцы, англичане, французы? Но все же канонада слышалась больше с востока. Мы с радостью заслушивались в этот далекий шум.
18 апреля 1945 года после обеда все немцы ушли из лагеря. Усилили вышки пулеметами, поставили дополнительных патрулей. В этот же день из лагеря ушли все изменники Родины: пропагандисты Власовской армии, русский комендант, полицаи, переводчики и все те, кто за собой чувствовал вину перед Родиной.
Утром 19 апреля. Мы рано проснулись, вышли на улицу. Смотрим, нет нигде ни одного немца, даже вышки без часовых. Что делать? Голодный человек так же, как и голодный волк, действует по инстинкту. Сразу почувствовали какую-то свободу.
Порвали проволочные заграждения между секциями. Открыли разные складские помещения, вплоть до кухни. Начали таскать картошку со склада. Во дворе горели костры. Люди пекли, варили картошку. Кругом огни! Эта анархия продолжалась недолго, хотя и оставила свои следы.
Вскоре в лагере образовали штаб самообороны. Вошли туда представители всех национальностей. Начальником штаба по старшинству был избран норвежский офицер. Штаб взял на себя функции обороны лагеря, организации питания пленных, соблюдения в лагере дисциплины и порядка. Руководители штаба правильно понимали, что без организации отряда самообороны лагеря в ночное время мог заявиться какой-нибудь немец-фанатик и организовать массовое убийство пленных.
Согласно решения штаба организовали охрану лагеря, дали им оружие, взятое со склада. Все были оповещены о том, что продуктов в лагере мало, точная дата освобождения неизвестна. Поэтому предлагалось организовать работу кухни, пресечь всякое проявление мародерства и т.д. Это было важное мероприятие. Снова заработала кухня. Наступил порядок. Но то, что успели растащить, обратно не возвращалось, поэтому по-прежнему горели костры.
Братание
Лагерь стал общим, не было никаких внутренних заграждений, все разобрали, переломали. Люди разных национальностей собрались вместе на лагерном плацу. Они братались, обнимались. Югославы кричали: «Братка! Братка!» Французы кричали:
«Комрад! Комрад!» Сдержаннее были американцы и англичане. Они на русских смотрели свысока.
Французы принесли нам подарки: свои посылки от Международного Красного Креста, мы поделили их между собой, там были галеты, консервы и т. п. Даже горделивые американцы и англичане вовсю обменивали у русских пятиконечные звездочки, пуговицы и т. д. Взамен они давали русским хлеб, галеты, консервы, сигареты. Базар шумел, была настоящая барахолка. Так жили мы с 19 по 21 апреля 1945 года.
Рано утром 22 апреля я пошел в вещевой склад переодеваться. Снял с себя все старое рваное. Надел новую бельгийскую шинель, куртку, пилотку. Закинул свои деревянные колодки и взамен нашел подходящую пару ботинок. Оделся, стою и обуваюсь, натягиваю шнурки. Смотрю, идут и идут по асфальту наши танки, бронетранспортеры. На них русские!
Наши русские, родные наши солдаты! Освободители. Они машут нам, мы кричим. Танки быстро прошли в центр лагеря. Там состоялся митинг. На начало митинга я опоздал. Ох, сколько было радости! На митинге объявили, что мы освобождены.
Спросили: «Нет ли среди Вас изменников Родины-Власовцев?» Но они уже все успели удрать из лагеря. Потом сказали: «Кто может воевать, идите в город на формировку, а, кто больной, те останутся в лагере». Так закончился последний день нашего пребывания в фашистской неволе. Спасибо, наши освободители!
Город Люккенвальде
Иду я по дороге в Люккенвальде. Так же, как и я, тянутся по дороге еще сотни таких, как я. А навстречу нам все идут и идут наши танки. Как их много! Тут я мысленно представляю 1941 год, первые месяцы войны, дни нашего отступления, когда не поддерживали нас и танки, и не прикрывали с воздуха самолеты. Как изменилась обстановка на фронте!
Я прошу у танкистов хлеба, они кидают нам шоколад, конфеты, хлеба у них нет. Они прорвались далеко за Одер, оторвались от тыла и едут, едут вглубь фашистского логова на последний бой с врагом. На душе у нас радость: свобода! Но в то же время есть какой-то страх. Как нас примут дальше? Что будет в Люккенвальде? Мы ведь чувствуем свою вину перед Родиной. Быть в плену у врага, это не слова, это было и будет позором. Дошли до города. Здесь нас ожидают офицеры Советской Армии.
Висят указатели. Рядовой и младший комсостав в одну сторону направляют, а офицерский состав в другую. Нас выстроили и посчитали. Распределили по-ротно и по-взводно, назначили командиров рот и взводов. Подполковник стал командиром роты. А такие, как я — все рядовые.
Нам сказали: «Город в вашем распоряжении. Отдыхайте. Организуйте кухню, находите продукты». Тут вполне понятно, что могло быть в городе. Разбрелись мы по городу. Даже немецкие собаки все попрятались от нас. На улице ни одной живой души. Они наших солдат не боялись, а боялись нас, пленных. Натащили штабель копченого сала, мешки с шоколадным порошком. А хлеба нет. На кухне сворили суп, суп сало с салом. Никто не хочет есть его, бояться, как бы от жирного понос не прошиб.
Любители выпить тоже не были в обиде. Они нашли спиртзавод, налакались там досыта, даже принесли с собой на похмелье. Мы собрались вчетвером единомышленников, и пошли по домам. Зашли во двор одного дома, свернули голову кроли, курице, поджарили, сварили суп. Кто-то полез в подвал дома, оттуда притащил несколько бутылок разного вина: ром, портвейн, ротвейн, мадьяр.
Сели за стол свободно, ну, как дома. Заходит старушка-немка. Мы её пригласили к столу. Она отказывается, что-то лопочет по-своему и уходит. Потом возвращается она и ведет с собой старика. Мы их пригласили. Они сели с нами покушали, но от выпивки отказались. Так отдохнули мы в Люккенвальде три дня. Ну, видимо, досталось от нас кроликам да курочкам. Это хорошо, пусть и они вспоминают нас. На четвертые сутки нал было приказано быть в сборе, не отлучаться. Скоро подошли грузовые машины. Студобеккеры американские, нас посадили на машины и повезли в Бранденбург.
Вступаем в бой за Бранденбург
В Бранденбурге мне уже приходилось бывать. Нас, пленных офицеров, привезли сюда на какой-то завод. Завод видимо был военный. На заводе определили на работу кого куда. Мне дали сверлильный станок, он стоял первым от входных ворот цеха.
Продержали нас здесь ровно три недели и отправили обратно на железную дорогу. Выгнали нас с этого завода в буквальном смысле слова. Дело в том, что здесь стояли различные станки, не только сверлильные.
Работа требовала точной обработки деталей. А мы и сознательно и несознательно допускали большой брак. Нас ругали за это, кричали на нас, иногда и попадало. Но улучшения качества работы не получалось. Мы даже душой и телом хотели допустить побольше брака. Что они могли делать с нами? Ну, побьют, лишат обеда, больше ничего они с нами не сделают. Вот и решили скорее уехать оттуда. Вместо нас поставили к станкам цивильных граждан, привезенных насильно из захваченных территорий.
Вот я теперь второй раз в этом большом немецком городе. Здесь было много различных фабрик и заводов. Как-то случилось так, что мы проезжали как раз мимо того завода, где раньше приходилось нам работать.
Боже мой! Что тут наделали при бомбардировке советские или американские бомбардировщики! Все цеха завода лежали в сплошной развалине. Кругом железные балки, груды камней, кирпичи. Никто даже и руку не приложил, чтобы восстановить завод.
Обстановка в городе в полосе наших наступающих частей была стабильной, но наступление временно было приостановлено. Во-первых, надо было подтянуть тылы, подвезти горюче-смазочные материалы, боеприпасы и многое другое. Кроме этого, танки были без пехоты, без танкового десанта. Они захватили половину города до реки Хафель, а перейти через мост на другой берег реки не смогли. Мост был заминирован.
Ближайшие к мосту здания были сильно укреплены. Немецкие фаустпатроны не допускали наши танки ближе 150 метров, прицельным огнем из этих зданий сжигали их. Вот в такой ситуации перед нами была поставлена: разминировать мост через реку Хафель, захватив его и прилегающие к мосту с обеих сторон здания, садиться на танки в качестве десанта и оказать содействие в окончательном овладении городом. Часть пехоты должна была продолжить уничтожение очагов сопротивления противника на другой стороне реки.
Для выполнения этой задачи мы были вооружены винтовками, автоматами, гранатами. Нам дали адрес части, полевую почту, и разрешили писать домой письма. Многие отказались писать, говорили, зачем тревожить родных, когда мы вступаем в бой, и с нами может всякое случиться. Мы могли ведь еще раз быть захваченными в плен, война есть война.
Я достал бумагу и сразу написал письмо матери. В письме все подробно описал о том, что я был в плену и что сейчас снова вступаю в бой.