Пребывание в г. Луцке (Stalag 360)
Военнопленный никогда не живет, а существует только как живое существо. Живет вошь. Потому что он свободен на теле твоем, ходит и сосет вдоволь твою последнюю кровь. А военнопленный без разрешения шаг не может шагнуть, никогда, хоть вот этой несчастной баландой досыта наесться не может. Он не может говорить, мыслишь, петь плясать и радоваться природе: солнцу, воздуху воде.
Вот я, например, с марта 1942 года и холодной водой не ополаскивал свое тело, не мыл свои руки и лицо. Я уже с начала марта 1942 года не менял свое нижнее белье. Оно уже попрело, цветом-то не черное, а какое-то желтое как тело мертвеца. У меня вся грудь была изъедена вшами. За этот же срок я никогда не попробовал хоть какую-то постель. Всегда на полу спал, какой бы он ни был: земляной ли, деревянный, а иногда бывает и цементный. Вот она так называемая жизнь.
В Луцке нас разместили как будто представителей иностранного посольства прямо в бывшем Луцком монастыре. Кругом кирпичная стена высотой не ниже Кремлевской стены. Хилые корпуса такие, что смотришь и не насмотришься. Комнаты высокие, полы покрашены, голландки кафельные, окна большие светлые. А рядом прямо рай. К глухой монастырской стене примыкает монастырская церковь. Она высокая красивая, купола позолочены. А какую прекрасную музыку вызванивают колокола, когда звонарь оповещает о празднике, о церковном богослужении.
Да, все же тут не то, что в Белоусовском колхозном свинарнике, или же не так, как в Драбовской районной тюрьме. Однако ничего для тебя тут нет. Из той монастырской большой комнаты, куда тебя затискали, ты и шагом никуда не шагнешь. Валяешься также на полу. Получаешь 240 грамм суррогатного хлеба с опилками и два раза баланды. Церковный звон это не для тебя, ибо ты из комнаты почти не выходишь. В церковь на моленье даже и верующих не берут, там молятся только полусвободные украинцы — паны, как они начали называть теперь себя, вместо слова «товарищ».
В Луцке я и многие другие не работали. Правда, брали на работу в город каждый день по нескольку человек во главе с немецкими солдатами, но я ни разу туда не попал, поэтому не знаю о том, чем они там занимались. Тем не менее, среди пленных попасть туда желающих было много. Это объяснялось разными причинами. Во-первых, от добрых украинок им частенько перепадало что-либо съестного, курящие по дороге или на работе могли собирать себе недокурков, валяющихся по дороге и т.д.
Но был и такой трагический случай с этими работающими в городе пленными. С работы убежали шесть военнопленных. Как упустил их немецкий часовой? Это мне не известно. Под вечер собирает он их для отправления в лагерь, а шестерых нет. Тут он, часовой, сразу связался по телефону с комендантом лагеря. Из лагеря выехала на поимки группа человек 10 немецких солдат. Были оповещены местные власти: старосты полицаи, бендеровцы. Украина большая, но скрываться было трудно.
Поймали их, бедняжек, утром на другой день и привезли в лагерь. Расправа с ними была короткая. Построили во дворе монастыря всех военнопленных, солдат охраны лагеря с винтовками, русских лагерных полицаев. А этих пленных, осмелившихся бежать с работы, всех шестерых поставили рядом к монастырской стене и по команде коменданта: «Фойер!» (огонь!) залпом выстрелили немецкие солдаты по этим безвинным пленным из двадцати винтовок.
Вот чем поразил меня этот расстрел:
- Ни один из них не просил прощения у коменданта;
- Падали они не все сразу и медленно;
- Часто в таких случаях, умирая, люди кричат: «Да здравствует Родина! Смерть фашистам!» Но эти упали медленно, никто из них не проронил ни слова.
Бывали и другие типичные случаи расстрелов.
Если из лагеря кто-то убежал, то выстраивали всех военнопленных в одну шеренгу и по расчету: первый-десятый, расстреливали каждого десятого. Их выводили из строя и тут же расстреливали.
В Луцке много было русских полицаев из самих же военнопленных во главе с русским комендантом и переводчиком. Они следили за порядками в лагере, за малейшее нарушение лагерного распорядка подвергали пленных жесточайшему наказанию. Били они нагайкой, так называемой «бычий хвост», били алюминиевыми трубками, резиновыми дубинками, кусками проволоки, шомполами и т. д. Выдерживать такие избиения было часто невозможно. Избивали до полусмерти.
Со мной тоже был такой случай. Ту картошку, которую дали в Лубнах, я в сыром виде никак не мог есть. Многие ели, а я нет. Так вот во дворе монастыря собрал несколько лучинок, палочек, картона, бумаги и решил сварить эту картошку. В комнате разжег костер (огонь) в кафельной голландке, поставил в монашке картошку. Времени прошло мало, но все же вода уже начала пениться. Я сижу и жду счастливого момента, когда наемся картошки досыта.
И вдруг, откуда ни возьмись, заходит русский комендант. Он был высокий стройный, на лицо тоже был красивый. О сытости и говорить нечего, они все были сытые мордастые, потому что жили за счет остальных военнопленных. Носил он по себе длинную русскую шинель, русскую армейскую фуражку. Так вот, заходит и кричит: «Кто разжег огонь?»
Все молчат и я молчу. Он еще раз кричит: «Кто разжег огонь? Еще раз спрашиваю!» Признался, что разжег я, хотел сварить картошку, которую нам дали в Лубнах. Он снова кричит: «Кто тебе разрешил разжигать огонь?» Я говорю: «Никто не разрешал». Тогда он берет меня за руку и ведет в полицейскую дежурную комнату. Там сидели еще несколько полицаев.
Комендант мне говорит: «За нарушение правил внутреннего распорядка приговариваю бить нагайкой двадцать пять раз!» Выскакивает палач-полицай (и такая должность у них была), снимает со стены нагайку «бычий хвост» и идет ко мне. Я знал, что двадцать пять ударов я не выдержу, умру, ибо и более здоровые люди не выдерживали, пускали под себя, или умирали. При таком наказании человека клали животом на скамейку, спускали штаны и били.
Били изо всей силы. Слабо бить нельзя было, комендант и другие полицаи следили за этим. Да и сам палач был подобран и по силе и по духу настоящий тиранпалач. Не иначе, как он был тюремщиком, освобожденным из тюрьмы немцами. Да, все они полицаи принадлежали к категории бывших уголовников.
Так вот я посмотрел на нагайку «бычий хвост» и заплакал во весь свой имеющийся голос. Плакал и думал: «Как досадно, что придется мне умирать от руки своих же русских людей». Комендант строго посмотрел на меня своими голубыми глазами сверху вниз и говорит: «Ладно, отменяю свой приговор! Так и так ты умрешь через 2-3 дня». Пнул меня сапогом по заднице и выбросил в коридор.
Я встал, оглянулся и почти побежал в свою комнату. Хорошо, что палач не успел опустить мои штаны, тогда бы я бежал даже в таком виде, путаясь в своих попревших штанах. Скорее бы подальше и побыстрее от этого проклятого кабинета палача.
Да, видать хороший я был гусь в дни пребывания в Луцке, раз комендант пророчил мне еще 2-3 дня жизни. Но, видимо, было положено мне еще существовать и наслаждаться «новыми порядками» Гитлера. К тому же, видимо, еще не кончились дни, данные мне моей матерью, Марфой Николаевной, при рождении.
Отъезд из Луцка
Видимо немцы серьезно были встревожены наступлениями и контрударами Красной Армии. Недаром же они так спешно начали вывозить из Украины русских военнопленных в Польшу, а оттуда вглубь самой Германии.
Итак, нас эшелоном из Луцка отправляют на Запад. Как и всегда, везде ни один пленный, оглядываясь назад, не кричит: «до свидания, Луцк!»
Все наши места пребывания обагрены кровью наших товарищей. Поэтому, не думая о том, что ждет нас впереди, мы оглядываемся на Луцкий монастырь с презрением и проклятием.
На польской земле
Едем по Польше. Земля здесь гористая, холмистая бурого цвета с камнями. Привезли нас в г. Кельц, этого же воеводства (stalag 380 Kielce). Со станции вели нас через город и привели на одну из окраин Кельца, в расположение какой-то бывшей польской кавалерийской части. Стояли несколько казарм, да продолговатые конюшни лошадей. Время в пути было, можно было оглядеться вокруг на древнейшую польскую землю. Почему-то мне, привыкшему с детства к российскому пейзажу природы, показалось здесь постыло и уныло. Горы и холмы тоже были голыми.
В отличие от Украины, наше прибытие здесь и движение по улице не привлекло никакого особого внимания на жителей города. Может они были сильно напуганы? Или же они уже так привыкли к движению колонн военнопленных, что даже из окон редко кто выглядывал. Да, такие польские города, как Кельц, Ченстохов и другие много видели за эти годы колонн из польских и советских пленных. Эти же жители Кельца видели не только живых, движущихся пленных, они видели и десятки тысяч мертвых тел своих и советских пленных, лежащих в огромных траншеях на пригорке примерно в двух километрах от этих кавалерийских казарм. Лежали они штабелями в траншеях длиной 100 метров и шириной примерно шесть метров. Только при мне одна траншея была заполнена свежими трупами, а другая только что закладывалась. Возили туда каждый день и так называемая «капут команда» не успевала их вывозить.
Разместили меня вместе со многими другими пленными в одну из конюшен. Она уже давно до нас за несколько лет была приспособлена для приема пленных.
Здесь во всю длину с обеих сторон были приделаны двухъярусные спальные деревянные нары, посередине проход шириной 3 метра. Видимо эти нары испытали на себе не одну тысячу живых и мертвых тел. По ним, как на старте, прыгали черные блохи и пешком ходили исхудалые вши, ища и ожидая прибытия новых жертв. Ни на какую работу здесь не водили, кормили так плохо, что не могу и сейчас дать точного описания их кормежки. Как и везде, охрану лагеря несли немцы, а внутри лагерные порядки аккуратно соблюдали русские полицаи.
Если быть искренним, то скажу, что здесь не били. По крайней мере, я не видел этого. Здесь не было и крематория. Но здесь у них был свой, более изощренный и более зверский метод уничтожения военнопленных — метод голода, постепенного самовымирания. Люди опухали: лицо становилось водянистое, ноги толстели, живот раздувался, многие поносили. Да, метод этот был более конспиративный. Поди, придерись к ним, что убивают все славянское население, уничтожают их. Ответ у них готовый и ясный: «Мы их не бьем, не издеваемся, не расстреливаем, не сжигаем в камерах-душегубках крематория и т. д.»
Они размахивают руками и оправдываются, что, дескать, пленные привезли из России много вшей, и вот возник тиф, из-за чего и гибнут тысячи и тысячи людей. Так ли это? Да, тиф орудовал вовсю. Некоторые конюшни с пленными находились в изоляции, там были тифозные. Но можно ли было ликвидировать, не дать распространиться этому тифу?
В лагере была баня, душевая, прачечная, дезинфекционная камера, кухня, медпункт с русскими врачами их военнопленных и другого обслуживающего персонала. Здесь была портновская мастерская по ремонту одежды, белья, была и сапожная мастерская по ремонту обуви. Но они не делали ничего, чтобы предотвратить гибель людей. Кормили отвратительно, не мыли людей в бане, не давали чистого белья, не дезинфицировали и старое белье. То, что они изолировали конюшни тифозно-больных от других, это, безусловно, имело какое-то значение.
Мы были с БирюковымПосетить страницу вместе. Утром и вечером выходили на проверку. Однажды во время проверки объявили о том, что в портновскую мастерскую требуется специалист портной. Я сказал Бирюкову, чтобы согласился пойти туда на работу. Думал, сам останется жив, а может быть и меня поддержит. Дело в том, что их кормили лучше, давали и сменное нательное белье и водили под душ. Бирюков согласился, и его увели. Больше я его не видел. Ни разу он ко мне не приходил. Полагаю, что им строго запрещались контакты с нами, дабы избежать их заражения. Они ведь в свою очередь могли быть в контакте с самими немцами.
Как я ошибся! Так я потерял своего близкого друга по фронту, а впоследствии и по плену Бирюкова Петра, уроженца из села Дуплят Маслова Знаменского района Тамбовской области.
Теперь уже не было никого, кто бы знал, что я был политруком роты.
Один раз по собственному желанию я попал работать в так называемую «капут команду». В этой команде давали по куску хлеба и дополнительную баланду. Капут команда занималась вывозом и захоронением мертвых, т. е. скончавшихся пленных. Умирали они и в санчасти и на нарах конюшни. Вот эта команда в составе 6 или 8 человек, запряженная в телегу (распуска), а на телеге гроб на 4–6 покойников, т. е. в гробу могли разместиться 4, но не более 6 покойников. Клали их голыми, только обернутыми в оберточную бумагу и везли в гору примерно за 2 километра.
Мы везли на себе, а немец-часовой шел рядом с нами. Там на горе были вырыты огромные траншеи. Вот мы подвозили туда, брали из гроба мертвецов и укладывали аккуратно в штабеля в эту траншею. До следующего приезда сверху покрывали тоненьким слоем земли. Траншей было несколько, но не заполненная была пока одна. Кто копал эту траншею, не знаю. Думали, что самих же пленных заставляли копать.
Пожил я в г. Кельц (Польша) совсем недолго. Вывели нас, вызывая по фамилии. Это был последний лагерь, где вызывали по фамилии, а в Германии уже только по номерам. Повели в баню под душ, даже мыла суррогатного кусочек дали. Главное, не торопили, мылись спокойно, и вода была хорошая, теплая. Так было приятно, ведь с марта 1942 года мое тело не видело воды. Мы даже вспотели, наша верхняя часть кожи просто соскабливалась ногтями. Они у нас пока были длинные. Когда их стригли, тоже не помню. Скоро послышалась команда кончать процедуру. Тут же нам дали свежее чистое белье, но вы не думайте, что это настоящее, опять суррогатное белье. Одели на нас какие-то австрийские кителя, обули в деревянные колодки.
Даже пилотки дали старые австрийские. Мы так преобразились, что и друг друга не узнаем. Здесь же навесили на наши шеи металлические нумерованные бирки. С этого часа мы уже полностью потеряли и имя свое и фамилию и отчество.
Мой номер был 18084. В должен был всегда знать и помнить свой личный номер. Вроде бы, скажут некоторые наивные люди, что особенного в том, что навесили какие-то железные бирки? Не безразлично ли это пленному? Нет, не безразлично. Это была серьезная политическая и противоправная процедура, лишавшая нас последнего человеческого достоинства. Именно по этому ритуалу мы потеряли имя свое, фамилию, отчество, национальность, место рождения, место прежнего жительства и т.д. и прочие юридические преимущества.
Теперь по списку в сопроводительном документе напротив моего номера 18084 стояли данные: год рождения, рост, вес, объем груди, профессия и особые отметки (например, есть ли татуировка, родимые пятна и прочее). Все эти качества и данные нужны были при распределении впоследствии на работу, а особые отметки на теле — для Гестапо. С этого дня и после смерти твоей, хотя бы и сохранились эти списки, никто не мог узнать: кто ты? откуда? кто умер? и т. д. Вот он практически «без вести пропавший советский солдат».
После этого нас уже не заводили в конюшню, а сразу повели на станцию. Там стоял эшелон. Быстро нас, теперь, как скот, погрузили в вагоны и повезли в Германию. Сразу стала ясна причина и мытья нас и переодевания в чистое белье. Боятся, черти, что вместе с нами заведется в Германии какая-нибудь зараза. Им ведь жить хочется, как-никак «арийцы». По дороге нас, как обычно толком не кормили. Привезли в город Кюстрин. Понятно, не в сам город, а на окраину в лагерь военнопленных. Да, этот лагерь был большой, как они называли, «Шталаг», т. е. стационарный лагерь. Было тут много нашего брата. Город находился примерно в 70 км юго-восточнее Берлина.
В лагере нас взвесили на весах (ну прямо, как животных). Я потянул ровно 38 кг. Причем, взвешивался не стоя, а сидя, так как на ногах стоять не мог. На утренней и вечерней проверках меня держали за руки, чтобы не упал. Человек, живучий, как кошка.
В лагере давали по 240 грамм хлеба, два раза баланды, а кипятку давали сколько хочешь. В баланду даже клали мясо из консервных банок. Чудо даже! От такой даже пищи через несколько недель я начал вставать на ноги и начал ходить, уже самостоятельно выходил на проверку, жили мы в финских бараках (штубах), были двухъярусные нары, на нарах матрац со стружками или соломой, такая же подушка. Регулярно, в неделю раз, водили под душ, меняли белье. Вшей здесь, конечно, не было.
Чудо даже! Человек ожил.
Здесь я увидел через проволочное заграждение рядового нашего 240 сп Вдовина из Куйбышева, до войны работавшего на ватной фабрике.
По данным сайта ОБД: Вдовин Яков Егорович, рядовой 259 осб 117 сд, 1914 г., уроженец Пензенской области, попал в плен под Оршей 31 августа 1941 г., был освобождён из лагеря в Норвегии в 1945 г.
Перебросились с ним через проволочное заграждение несколькими словами. Узнал меня рядовой нашего полка. И он не был предателем, никому не говорил, что я политрук роты. Спасибо ему.
После войны встретился я с ним на улице города Куйбышева. Даже и дома у него был один раз. Но жаль, что стал он впоследствии алкоголиком. Он и после войны работал на Ватной фабрике.
На работу в Потсдам
Разве все запомнишь даты?! Так вышли мы однажды на утреннюю проверку. Перед строем стояли немцы в гражданской форме с большими животами и сигарами в зубах. Начали выкрикивать номера, вызвали и меня. Мы должны были выйти из строя и выстригаться в другом, указанном нал, месте. Отобрали примерно человек 150. В этот же день нас повезли и привезли на паровозостроительный завод около Потсдама. Потсдам — город, находится примерно в 30-40 км от Берлина (восточнее).
Я начну свой рассказ с завода и об условиях жизни военнопленных.
Завод этот был большой, много было цехов. Работали здесь люди разных национальностей со всей Европы: русские, поляки, французы, бельгийцы, сами немцы и др. Работали в две смены по 12 часов. На первых порах я попал сравнительно на порядочную работу, в том смысле, что нас заставляли разгружать вагоны с овощами (картофель, капуста, свекла, морковь, кольраби (как наша брюква) и буртовали, укладывали их в кагаты. В ходе работы можно было взять и съесть морковь, брюкву. Как бы то ни было, времена меняются. Раньше за это били бы, а сейчас видели, но не запрещали. Работали только днем.
Через несколько недель, видимо, поступление овощей закончилось, и нас распределили кого куда по цехам. Я попал в тендерный цех и один немец обучал нас работать на мостовом кране. Недельки через две он сдал кран нам, а сам уже призванный по тотальной мобилизации в армию, уехал на восточный фронт. Работали мы по очереди, по неделе, то днем, то ночью. На работе уставали, ибо голодному человеку работать почти стоя по 12 часов было тяжело. Но здесь мы были одни на кране, над нашей душой не стояли немцы и не размахивали кулаками.
Порядки в лагере были такие же, как и везде. Снаружи охраняли немцы, внутри лагеря — наши полицаи, их было человек 12. Как обычно, они били нас, все лучшее, что нам давали, они поедали сами, для них варили отдельно. Поэтому пленные были истощены. Были случаи, когда после вечерней проверки человек ложился спать на нары, а утром он уже лежал мертвый.
В середине декабря 1943 года во время ночной работы на заводе я в перерыв побежал воровать картошку из бурта. В это время меня поймал немецкий полицай, пожилой человек. Он повел меня в свою полицейскую комнату, записал мой личный номер. Зная, что за это мне крепко теперь попадет в лагере от русского коменданта, начал просить этого немца, чтобы он сам бил меня, а мой номер не передавал бы русскому коменданту. Он меня и пальцем не тронул, а сразу отпустил на работу. На другой день утром с приходом в лагерь я ожидал, что меня начнут бить. А били так: выстраивали вкруг весь лагерь, в середине ставили скамейку. Русский комендант зачитывал приговор, а затем один из полицаев приводил приговор в исполнение. Ох, страшно боялся я этого дня! Ведь так сильно они били, так зверски, безжалостно избивали, аж говорить-то страшно!
Приходим в лагерь, ничего, все в порядке. Так проходит день, два, три и т. д. Думаю, вот какой хороший немец попался, даже номер мой не передал русскому коменданту. А случилось вот что: вечером 25 декабря 1943 года приходим с работы в лагерь после дневной смены и кричат: «Построить весь лагерь!» Сердце мое замерло.
Думаю, вот настал и мой час. Выстроили, как обычно в круг, скамейки не было в середине круга. Выходит комендант и начинает читать: В связи с праздником Рождества Христова объявляется амнистия следующим!" и начинает зачитывать номера, в том числе и мой номер. Вот была радость! Впервые в жизни религиозный праздник Рождество помог мне от страдной казни. Были в детстве своем у меня на Рождество определенные радости.
Мы в этот день ходили по домам, заходили в избу и сразу с порога, бывало, кричим: «Рождество Христа боже нас, во сия мира светла с ума!» А кончали свое пение уже на Чувашском языке словами: «Крестная, мне денег дай!» Те нам давали мелкие монеты, кто орех лесной, кто семечки. Мы были рады, веселы и приходили домой с деньгами, орехами и семечками в кармане. Что означали первые слова моего пения, правильно ли я читал текст, все это никого не интересовало. Вот теперь мне 70 лет, так все разно я не понимаю смысла эти слов, потому что мы все перепутали.
В этом же Потсдаме, не помню дату, лагерное немецкое начальство вызывали нас по очереди и заполняли новую картотеку с анкетными данными: личный номер, год рождения, национальность, профессия, воинское звание, место рождения. Зачем это нужно было немцам, это не мое дело. Так вот я, по некоторым причинам, соврал все свои анкетные данные.
Я им вот какие данные дал о себе: 1917 года рождения, Науменко Степан Кузьмич, по национальности украинец, учитель, младший лейтенант, уроженец села Митлашевка Драбовского района Полтавской области.
После этого примерно через недельку в сопровождении немца-часового повезли меня через Берлин, проехали даже Берлинское метро, в другой лагерь.
Науменко Степан Кузьмич Документ о военнопленных Дата рождения: 07.12.1917 Место рождения: Митлаги Воинское звание: рядовой |
Судьба: попал в плен Место пленения: Полтава Лагерь: шталаг III C Лагерный номер: 18084 Дата пленения: 02.09.1941 |
Привезли в город Принцвальк, это северо-восточнее Берлина. Здесь находилась рабочая команда пленных советских офицеров. Теперь я попал в офицерский лагерь, вернее в офицерскую рабочую команду. Комендантом рабочей команды был унтер-офицер, одноглазый, с черной повязкой на глазу. Один глаз ему выбили на Восточном фронте.
Были здесь офицеры от младшего лейтенанта до подполковника. Подполковник был всего одинПосетить страницу, Паславский Адам Павлович. Он, как старший по званию, и был избран самими пленными старшим. Он ездил со всеми на работу, никакими привилегиями не пользовался.
Ежедневно по очереди назначал дежурных по кухне, получал, выдаваемые нам продукты, и делил между штубами (комнатами) по количеству людей. Вот и все. Был он человек хороший. Артиллерист по профессии, рост высокий, с небольшими усиками, части зубов у него уже не было, по цвету кожи черноватый, брюнет. Носил он старую артиллерийскую по себе длинную шинель, пилотку. Все его уважали, и он был достоин этого.
В лагере не было ни одного русского полицая. Как охрану лагеря, так и внутри лагеря все было в руках немцев. Их было много. На каждых пять человек пленных офицеров был один немец-охранник. Тогда как в командах рядовых на 25 человек один немец-охранник, т.е. в пять раз больше. Но зато порядки здесь были удовлетворительные во всех отношениях. Да, был один переводчик из наших пленных Рогачев ИванПосетить страницу, родом из станицы Вешенской, земляк Михаила Шолохова, он на работу не ходил.
Жили в деревянных (из досок) финских штубах (комнатах). Нас было здесь всего человек 80, размещались в четырех комнатах. Спали на двухъярусных деревянных койках. Были матрацы соломенные, подушка такая же. Было и байковое одеяло. По воскресным дням не работали. В отдельной комнате во дворе стоял большой котел, там кипятили воду, мылись из тазиков. Давали сменное белье. На работу ездили на поезде, разделившись на две группы по 35 человек. Работали по ремонту железной дороги.
Кормили здесь нас совсем хорошо. Можно даже и не поверить. Давали по 500 грамм хлеба, в неделю раз давали сколько-то сахарного песку, повидла, маргарина. Да и баланда здесь была похожа на настоящий суп. Баланду давали два раза в день, а в обед — хлеб (бутерброд с водой). Обедали на работе в поле, или на станциях. Такой кормежки я не видел ни в одном лагере.
Без «дела» немцы особенно не били. Были случаи, когда одноглазый унтер-офицер нализался допьяна, ночью заходил к нам в штубу с какой-нибудь женщиной. С ним вместе приходил один немецкий солдат, умеющий играть на губной гармошке. Поднимали нас, спящих, заставляли петь. Хорошо поешь — давал по сигарете, плохо поешь — начинал бить всех подряд. Но это было редко. Немцы очень любили песню о Степане Разине. Поэтому они всегда требовали, чтобы мы пели песню «Волга, Волга» (так называли они эту песню). Мы пели, а немец-солдат поддерживал нас губной гармошкой. Он мог хорошо играть на губной гармошке...
Состав пленных был, как на подбор, хороший, в том смысле, что любили свою Родину, ненавидели врага, радовались успехам Красной Армии на фронте. Но, как говорят, семья не без урода. Среди нас был некий Воробьев. Называл он себя преподавателем английского языка из города Иванова. Во время войны, вроде по его словам, работал кем-то в штабе дивизии. Он был ярым врагом Советской власти. Душой и телом её ненавидел. Сам говорил, что перебежал на немецкую сторону со всеми штабными документами. Немцы его приняли, как перебежчика, узнали от него кое-что, а потом забросили его в эту команду пленных. Пленные все его ненавидели, смотрели на него, как на врага, изменника. Да он таким и был. А вот почему он был таким ярым врагом, ненавистником Советской власти, я не знаю. Поговорить с ним у меня не хватало терпения. Да и товарищи могли думать обо мне по ошибке не совсем хорошо. Говорю же, что с ним почти редко кто разговаривал. Были, правда, двое, которые частично симпатизировали ему, но они так были нейтрализованы, что не могли открыто его поддерживать.
Шел 1944 год. О событиях в Сталинграде и на других участках войны, где немцы потерпели большие поражения, стало известно всем: и нам и немцам. Немцы уже открыто не осмеливались бить русских военнопленных, как раньше. Даже говорили, что насчет этого есть директивное указание сверху. В свою очередь и сами военнопленные офицеры стали смелыми, не боялись. Они открыто обсуждали прямо во время работы вопросы политического характера, события на фронте. В целях идеологической обработки военнопленных нам регулярно давали читать газету русских белоэмигрантов «Новое слово» и газету «Клич», выпускаемую специально для русских военнопленных.
Аппарат пропаганды во главе с Гебельсом не дремал. Он действовал. Выпускали газету и на татарском языке, даже успели выпустить один или два номера на чувашском языке. Это было тогда, когда немецкие войска подошли к Волге.
Среди пленных офицеров были и такие, которые немножко понимали понемецки. Они через немцев-мастеров или через некоторых часовых доставали даже главную газету фашистов «Фолькишер беобахтер».
Во время бомбардировки немецких городов, а бомбили в районах Берлина довольно часто и крепко, союзники наши и советские бомбардировщики бросали много листовок. Днем во время работы на линии при их падении на землю мы собирали их, бросая работу, и немецкая охрана уже не осмеливалась мешать нам в этом деле. Листовки были с портретами Паулюса. Так что мы были достаточно информировании о событиях на фронте. Иногда и сами немцы рассказывали нам кое-что интересное.
Скажем, после поражения армии Паулюса в Сталинграде боевой дух немцев крепко упал. Объявленный национальный траур по этому поводу заставил их совсем «распустить крылья».
Мы все видели, как они на рукавах носили траурные повязки. Были закрыты все бары, рестораны, закрыты все увеселительные заведения. Да, такое они забыть не могли. Работая по ремонту дороги на железнодорожных станциях, мы могли видеть и более страшные картины: ежедневно по тотальной мобилизации немки провожали на фронт своих близких, родных. Они также ежедневно встречали прибывших с Восточного фронта своих мужей сыновей и братьев, раненых искалеченных на Восточном фронте.
Вначале провожали и встречали их со слезами на глазах, воплями, но вездесущий Гебельс успел и здесь навести свои порядки. Он издал приказ, чтобы никто не осмеливался провожать и встречать с воплями и слезами. В приказе было сказано, что такое поведение немецких женщин подрывает боевой дух нации, ослабляет армию. После этого, как говорят, боже спаси, чтобы плакать и рыдать на станциях. Жандармы строго следили за этим. При малейшем нарушении заводили в жандармерию, спускали штаны и били своими резиновыми дубинками, которые всегда носили с собой. Они не смотрели, кто ты: мать, жена, или девушка, ожидающая своего возлюбленного.
А как проходила эвакуация жителей-немцев из Восточной Пруссии? Опять все на наших глазах. Это была настоящая паника. Видимо им пришлось эвакуироваться так срочно, так неожиданно, что это было похоже на бегство, причем паническое. Через станции проходили эшелоны с эвакуированными. Часто они останавливались на станциях, их встречала молодежь из организации «Гитлер юнге» Все они: и мальчики и девочки были в коричневой полувоенной форме. На станции, где они останавливались, им давали бесплатный горячий обед. Пассажирские вагоны все набиты до отказа, для вещей и чемоданов мест не было, многие чемоданы были перекинуты через окно и висели прямо снаружи. Редко, но были случаи, когда мужчины ехали на крышах вагонов.
Да, вещей у них было много. Я после освобождения из плена в городе Бранденбурге насмотрелся на эти вещи. Да и удивляться, то было нечему. Ведь они ограбили буквально всю Европу, все наши временно захваченные области Украины, Белоруссии, Прибалтики. Немецкий солдат имел право посылать домой неограниченное количество посылок с награбленным.
Ночные бомбежки городов приводили немцев в ужас. Они уже не верили в Гитлера, не верили в победу, чувствовали свои неминуемый крах. В такой обстановке озлобленные пленные офицеры решили избить Воробьева. Договорились это сделать в вагоне по пути на работу. Как обычно, нас погрузили в вагон и повезли. Все было заранее обусловлено. Воробьев со своими двумя дружками сел на пол у окна. Кто-то подошел к окну и закрыл его. В вагоне стало темно. В это время несколько человек подошли к нему, дали по глазам и разбили его очки.
Стояла тишина. Воробьев стал ворчать, грозился жалобой, сам встал. Тогда окружили его и начали бить. Били, кажется, довольно хорошо, но не совсем достаточно, т.к. после этого он мог свободно ходить на своих ногах. Все разошлись, сели на свои места на пол. Затемнение окна убрали. Все молчат. Полная тишина. Приехали на место работы. Часовые открыли дверь вагона, и мы вышли. Построились, как обычно, для подсчета. Здесь же Воробьев подошел к старшему часовому и доложил об избиении его. Часовой, понятно, на его стороне. Я должен сказать, что Воробьев мог и по-немецки хорошо изъясняться. Воробьева посадили на землю, ниже глаз у него текла кровь.
Нас повели на работу. День был тяжелый нервозный. Часовые кричали, заставляли работать быстрее, но мы, в свою очередь, не особенно-то хотели торопиться. Перерывы были короткие. Еле, еле рабочий день кончился, а он кончался у нас по часам к моменту прибытия какого-то поезда с нашим вагоном. Поезд прибыл, посадили нас в вагон и поехали в лагерь. Воробьев тоже с нами в вагоне. Разве посадят его немцы в классный вагон.
Вечером поужинали спокойно, после проверки легли спать. Не знаем, в какое время Воробьев успел уже доложить унтер-офицеру о подозреваемых в избиении его людей. Мы уже заснули. Вдруг открывают дверь соседней штубы, и выводят оттуда несколько человек. Потом открывают и нашу дверь и тоже выводят несколько человек. Сон пропал. Думаем и не знаем, куда их повели. Тихо разговариваем. Оказывается, их никуда не уводили, а тут же недалеко от барака начали их избивать.
Слышны теперь и нам крики немцев и стоны пленных. Так поиздевались немцы над несколькими пленными по доносу Воробьева. Потом их развели по штубам. В этот вечер пленные этих двух комнат не спали. Был шум, разговор бесконечный. А этому Воробьеву прямо оказали так: «Раз из-за тебя, изменника, нас побили, то житья тебе здесь не будет. Или же убьем и выбросим в окно вагона, или же убьем да выбросим твое тело предательское в туалет в жижу».
Утром «подъем», все оделись, помылись. Оделся и Воробьев. Сходил в туалет, помылся. Может быть, после этого его понос прошиб, бывает и такое, все же его и по животу били. Потом пошел прямо к коменданту. Там, видимо, он рассказал обо всем ночном разговоре. После завтрака, как всегда, мы поехали на работу, а Воробьева оставили. Приезжаем с работы, его уже нет. Увезли, значит от нас куда-то в другое место. Вот такой урок преподали пленные офицеры изменнику Родины Воробьеву.
После этого в составе своей группы работал в городе Ринове (на севере Берлина). Попробовали работать и в г. Бранценбурге. Времена пребывания в этих двух городах были короткими, меньше месяца, поэтому описывать их не стану.