Как это было
В 20 числах сентября 1941 года мы, окруженные солдаты, находились в г.Золотоноша. Есть-то, ведь, хочется. Без спроса ничего не возьмешь, хотя и знаем, что через несколько часов, дней все достанется фашистам.
Я вместе со старшиной Бирюковым зашел в один хороший пятистенный дом. Видимо хозяева дома неплохо жили при Советской власти. И обстановка в избе хорошая. Заходим в заднюю избу, из передней выходит мужчина лет 55.
Поздоровались. Я спрашиваю у него: «Дяденька, не найдется ли у вас что-либо поесть? Мы совсем проголодались?»
А он вместо сочувствия ответил мне так:
— Чтобы я вам, москалям, давал хлеба. Нет не дам. Скажите спасибо за то, что вы, москали, до сих пор питались нашей украинской пшеницей.
Может быть, этот старик принадлежал к числу недовольных Советской властью, но факт такой был. Переодевание.
К вечеру 22 сентября 1941 года мы с Бирюковым по оврагу вдоль какой-то речки пришли в село Великий Хутор, оно, видимо, относилось к Золотоношскому району.
Расположились в конце огородов в тальнике (в кустах) и наблюдаем, сидим. Село вовсю занимают немцы. Все это происходит без единого выстрела. Мы смотрим, насколько позволяет обзор, на одну и на другую сторону речки.
Нам надо точно выяснить: в какие дома немцы заходят на ночлег, а в какие нет. В этот момент к нам приходит еще один русский солдат, по петлицам артиллерист. У всех у нас пока есть оружие: 2 винтовки, один пистолет. О вооруженной борьбе мы уже не думаем, думаем, как бы войти в один из домов, не занятых немцами, и переодеться в гражданскую форму. Я даю указание закопать оружие.
Закапываем в кустах. Стемнело. Теперь я говорю им:
— Я пойду один вперед, зайду вот в эту хату (показываю рукой). За мной метров через 20-25 пойдет Бирюков, а за ним на таком же расстоянии пойдет следующий.- В случае если меня заметят немцы, то вы оба сразу назад в кусты и бегом бегите вдоль речки.
Однако, Бирюков отказывается от этого плана. Говорит, что пойдет вместе со мной. Так мы ни к чему не пришли, а пошли друг за другом, почти вместе.
Я первым подошел к двери сеней одной хаты и тихо постучал. Вышла в сени хозяйка дома — женщина лет 30-35 и спрашивает:
— Кто там?
Я говорю тихо:
— Откройте, пожалуйста, мы русские солдаты, нам надо переодеться.
Она открыла дверь, все трое заходим в избу. Я рассказал ей, что нам надо переодеться, и мы можем уйти. Она со своей стороны заявляет, что на двоих найдет что-нибудь переодеться, но третьему не будет. Тут же она спрашивает нас: — Хлопцы, не хочет кто-либо из вас устроиться примаком? Кума моя хочет принять примака.
Наш артиллерист быстро изъявляет желание устроиться примаком. Его уводит она к своей куме. Что дальше с ним стало, мы не знаем.
Потом она подобрала нам всякое барахло переодеться. Ничего хорошего среди него не было, но что сделаешь, не пойдешь же искать по домам. Мы сняли все свое верхнее вплоть до обуви и надели то, что она дала. Потом она предложила нам поужинать. На это мы охотно согласились. Во время ужина мы увидели, что за занавеской у неё есть мужчина. Вот только и мы не спрашивали, и она не сказала о том, кто он такой: муж настоящий, или примак. Ни в какие разговоры он с нами не вступал, да и мы особого интереса к нему не имели.
Нам теперь все это было безразлично. Мог и настоящий муж оставаться при отступлении и окружении, мог и примаком кто-то устроиться, ибо где-то надо прожить и прокормиться в эти трудные времена. В плен ведь никому не охота попасть. Вот и пристраивались некоторые временно примаками.
Потом попросили её согласия, чтобы побыть у неё до утра, провести ночь, Она дала согласие. Во всем командовала она, а не мужчина. Чувствовалось, что она здесь полноправная хозяйка.
Утром встали мы рано, до табуна. Спасибо ей, она дала нам по стакану молока, по кусочку хлеба. Позавтракали, попрощались и вышли на улицу. Идем по селу, держим путь на восток. По улице села немецкие солдаты-связисты лазают по столбам, налаживают связь. Они на нас никакого внимания не обращают. Прошли село. Без карты, по солнцу держим путь на восток. Нас захватили в плен.
Так прошли мы одно село, другое. По дороге никого. Ни один немец нам не попался в пути. В селах мы никуда не заходили. После обеда идем по полю. На правой стороне дороги в метрах трехстах от нас виднеется небольшое озеро, около озера военный фургон. Я решил зайти туда и посмотреть, нет ли в фургоне чего-либо съестного. Пошли туда. В фургоне ничего, кроме санитарных халатов не было.
У озера ходила овца. Откуда она, бедняжка, сюда попала? Ведь в этих районах овец не держал? Так посмотрели мы и решили выйти на дорогу прямиком. Не успели дойти до дороги и вдруг, откуда ни возьмись, встали перед нами два вооруженных немца. «Хенде Хох!» — кричит один. Мы ничего не поняли, подходим поближе к ним, и я начал им толковать по-своему. Хочу сказать, что мы крестьяне, ищем заблудившихся или раненных лошадей. Я говорю и тыкаю себя по груди:
— Их бауер. Бауер. Ферде. Ферде!
Они, конечно, меня поняли, начали между собой болтать по-своему. Примерно я догадался, что один немец хочет отпустить нас, а другой с ним не согласен. Что было бы дальше, не знаем. Но в это время по другой дороге шла немецкая грузовая машина с немецкими солдатами. Один из немцев, задержавших нас, выстрелил вверх. Та машина остановилась, нас повели к этой машине, посадили на неё и повезли.
Привезли нас в расположение какой-то немецкой воинской части. Потом узнали, что это село Белоусовка Драбовского района Черкасской области (тогда оно входило в состав Полтавской области).
Наступил вечер. Немцы поужинали из походной кухни. Суп у них остался. Тогда они решили и нас накормить. Налили нам суп гороховый с кусками сала. Мы, конечно, не отказались. Съели то, что нам дали. Хлеба они нам не давали, да и сами ели суп без хлеба. Затем один из немцев повел нас и привел в лагерь.
Оказывается, под лагерь временно приспособили бывший колхозный свинарник села Белоусовка. Свиней в свинарнике не было. Вместо свиней тут были наши солдаты — пленные в военной и гражданской формах. Вполне понятно: раз свинарник, то какие же тут могут быть условия для жизни людей? Но мы были уже не люди, а толпа без Родины, без гарантий на жизнь и существование. Сидели, лежали, кто мог и спал сидя прямо на навозе. Лежать места не было.
Провели ночь кто как смог. Здесь могли быть знакомые и однополчане. Но никто тут своих не ищет. Мне тем более нельзя было искать. Я наоборот старался, чтобы меня никто не узнал. Политрукам, комиссарам и евреям в лагерях была одна дорога — расстрел. А я ведь политрук. Поэтому ни с кем не разговаривал, ни с кем не знакомился. Вот так просто мы с Бирюковым вместе с тысячами других бедных солдат Красной Армии оказались в плену у фашистов. И в голове не вмещается эта мысль, но факт есть факт.
Наутро дали баланду. У кого были котелки или еще какая посуда, поели эту баланду. У нас с Бирюковым никакой посуды не было, поэтому баланду мы не попробовали. Всех нас выстроили по пятеркам. Кто в военной форме вперед, а кто в гражданской — назад. В передних рядах в каждой пятерке выделялся ответственный, а в задних рядах ответственных не было.
Ответственные должны были отвечать своей головой, если из его пятерки убежит кто-либо.
Потом, после пропагандистской речи переводчика, доказывающего о том, что здесь в свинарнике, нам жилось плохо, а вот в другом лагере (г. Лубны), куда сейчас нас поведут, будет хорошо. Это им нужно было, чтобы пленные не убежали в пути. После такой краткой церемонии нашу колонну повернули «направо» и «шагом марш» по дороге.
Прошли мы километра 2-3. Дальше нашу дорогу пересекает другая грунтовая дорога. По этой дороге двигалась на Восток колонна немецкой пехоты. Нас остановили, чтобы пропустить их. Стоим и смотрим кто куда. Почти все смотрят на движущуюся колонну немецких войск.
Я заинтересовался тем, где наша охрана и чем она занимается. Вижу: буквально недалеко и напротив меня сидит на телеге немец часовой и пожевывает хлеб с молоком. Смотрит он туда, где двигается колонна немецкой пехоты. Я быстро взвесил обстановку и говорю Бирюкову тихо. Он стоял рядом со мной.
— Я сейчас убегу.
— И я за тобой.
Так долго не думая, посмотрел я еще раз на часового немца, спустил штаны прямо в строю и, как будто оправляться прыгаю в кусты. К счастью, тут были кустарники ракитника, протекала речушка шириной до 1,5 метра. Оправляться я, конечно, не хотел, сразу поднял штаны, посмотрел еще раз в сторону часового и, убедившись в том, что он также занят своей работой, пополз дальше. Полз долго, изредка оглядываясь назад. Потом встал на ноги и побежал бегом. Таким образом, я очутился в колхозном кирпичном сарае. Здесь я лег у ворот завода и смотрю назад на свой путь. Погони никакой нет. Потом показался и Бирюков. Лежим и думаем: что же делать дальше.
Ох, этот бедный желудок! Зачем же он такой жадный! Ведь только вчера вечером накормили немцы гороховым супом. Что еще надо? Ведь и суток еще не прошло после этого. Нет, брат мой, его не обманешь. Что-то режет в животе, во рту пересохло. Чувствуется, что хочется есть. А где её взять еду-то? Пойти искать по селу, опять нарвешься. До вечера оставаться без пищи тоже нельзя. Ночью комендантский час, ходить по улицам запрещено, и никто тебя не пустит в дом. Выход один. Сейчас днем надо поискать себе еду. Поэтому решили пойти в ближайшее село.
Идем по полю. Направление не знаю. Прошли километра 2-3 и показались дома. Приходим. Это был хутор села Митлашевка Драбовского района
49.976320, 32.312212..
Заходим в крайний дом. Просим, не дают. Заходим во второй, третий, четвертый... Пока все напрасно. Все говорят, что таких шатающихся теперь много, что и сами живем кое-как. Так идем по ряду подряд. Зашли к одной доброй тетке. Разговорились.
Муж у неё на фронте. Живой, мертвый и где воюет, не знает. Пять, шестеро детей у ней. Самой лет 35. Сыну самому старшему Николаю 14 лет. У ней топится печь. Мы спрашиваем поесть. Она и говорит: «Хлеба, хлопцы, у меня нема. Если хотите подождать, то я вам сварю картошку».
Она говорит, смешивая русские и украинские слова. Мы обрадовались. Сказали, что с удовольствием подождем. Сидим не без дела, а болтаем языком. Тут на скамейке швейная машина ручная. Нашей марки Подольского завода. Как увидел швейную машину мой Бирюков и заговорит:
— Когда-то я был портным. Даже в Тамбове в мастерской работал.
Я обо всем этом ничего не знал. Мы ведь с ним познакомились только на фронте. Там не было времени об этом болтать. Тут хозяюшка сразу улыбнулась, посмотрела более вежливо и говорит:
— Хлопцы, тут на станции Драбово горел санитарный эшелон. Вот мы, бабы, оттуда притащили кто что смог. Я тоже принесла парочку солдатских шинелей. Скоро зима, а детишки почти голые. Перешейте, пожалуйста, пиджачки из этих шинелей.
Я посмотрел на её детей и жалко стало. Почему-то они были высокие, худые. Лицо и половина шеи были вымыты, ниже — засохшая грязь, хоть косырем скреби. Ведь на Украине бань нет у колхозников в деревне, а общественные, колхозные бани, если и были, то в это время они бездействовали, а такой большой семье мыться в ванне или же в тазике видимо было трудновато. Плохо было и насчет топлива.
Бирюков посоветовался со мной. Как быть? Думали, думали. Пойти дальше, в плен опять попадешься. Ведь в каждом селе 10-15 полицаев во главе с начальником полиции, староста. Так просто не проживешь. Пойти в примаки у нас и в голове не было.
У него была мать на Тамбовщине, любимая жена, сын и дочь. А жену он, правда, любил и часто вспоминал её.
Вот решили заняться портняжеством, пережить как-нибудь зиму. А весной там будет видно.
Тут я начал пороть шинель. Тоже ведь хочется кусок заработать. Она раздобыла утюг у соседей, а Бирюков начал уже гладить. Так началась работа. Дня через два он закончил пиджак. Понравился он хозяйке. Надели на мальчика Колю, тот аж пляшет, радуется. Прибежали и соседки. Посмотрели работу, хвалят. Так по всему хутору пошел слух, что на хуторе есть портной, кроме хутора никуда мы не ходили, работы и здесь хватало. Тем более, мы не так и старались торопиться. Работали только за еду.
Кормили, правда, хорошо, ставили на стол то, что могло быть в эти тяжелые дни.
Так прожили мы до марта месяца. Весной и сами думали двинуться на Черниговщину, где местность была лесистая. По слухам, уже кое-где и партизаны начали действовать. Но враг опередил нас.
Облава
В марте 1942 года мы работали на хуторе у одной тети Марченко Гали П.. От мужа она получила лишь одно письмо. Писал он, что воюет в Белоруссии в районах Гомеля. Так и живет она сейчас, не зная о том, где он воюет, живой или нет. У ней был сын Володя, лет 7-8. Мальчик был здоровый бодрый и вполне нормальный мальчишка. Школы не работали, и он пока не учился. Мать хорошо следила за сыном, он всегда ходил чистым и опрятно одетым.
Сама Галя была женщина среднего роста, худощавая, черноватая брюнетка. Была очень бойкая не только языком, но и на деле. В хозяйстве у ней был полный порядок. Чувствовалось, что она не только сейчас, но и при муже должна бы быть полной хозяйкой и распорядительницей. Родом она была из этого же села. Вдруг прибегает к нам одна соседка и говорит:
— Хлопцы, тикайте скорее. Облава. Всех таких, как Вы, ловят и отправляют на станцию Драбово. Дивитесь-ка, сколько уже народу стоят на станции!
Мы вышли во двор, посмотрели в сторону станции Драбово и увидели людей, арестованных полицаями. Что оставалось нам делать? Ждать, когда возьмут? Ох, страшно, как это страшно снова оказаться в плену! Я быстро захожу в хату и обращаюсь к хозяйке:
— У Вас в соседних селах в Байковщине или же в Мехедовке
49.865762, 32.259274., нет ли родных близких, знакомых?
— Як же, есть, — говорит она.
Тогда записываю фамилии её родственников из Мехедовки и Байковщины. Попрощались, и в путь дорогу. Обещали еще заявиться и докончить начатую работу. Пошли через огород на пойму речки, а затем полями по лесным полосам добрались до Мехедовки.
Мехедовка
Мехедовка, как и другие села Полтавщины, показалась издалека. В степи глазом кажется, что вроде бы и близко, а идешь, идешь и все еще далеко. Местность ровная, лесов нет. Кругом поля, да поля.
Пришли мы под вечер в это село, разыскали нужный нам дом и вошли.
Сам хозяин был дома и встретил нас приветливо. Мы отрекомендовались. Сказали, что мы портные, окруженцы и пришли к вам по рекомендации Гали Марченко из Митлашевки. Хозяин обещал нам найти работу. Решили приступить к работе утром следующего дня. Они нашли швейную машину, утюг и другое, необходимое для работы. Мы приступили к работе.
Хозяин и правда был душевным, понимающим наше положение человеком. Мы остались с хозяйкой дома и продолжили свое дело, а хозяин ушел на работу в колхоз. День прошел. На другой день он опять ушел на работу. Вдруг прибегает хозяин с работы домой и говорит:
— Хлопцы, беда. В селе облава. Забирают всех коммунистов, кандидатов партии; комсомольский актив и таких, как вы. Тикайте скорее. Як успокоится, обратно придете.
Дальше он рассказал страшный случай, который произошел сегодня в селе:
— Полицаи ворвались в дом кандидата партии Иваненко и требовали с него выдать спрятанное оружие. Его обвиняли в том, что он якобы связан с партизанами и имеет оружие. Иваненко отрицал наличие оружия и отказывался в обвинении связи с партизанами. Полицаи выволокли его на улицу, били, ломали руки, требовали оружие. Его продолжали избивать, он истекал кровью. Тогда Иваненко решил умереть своей геройской смертью.
Он сделал признание в том, что действительно у него оружие есть (признание было нарочное), что оно спрятано в пруду подо льдом. Полицаи повели Иваненко голого босиком по снегу к пруду, заставили вырубить прорубь в том месте, где он якобы спрятал оружие. Иваненко сделал это все хладнокровно, без трусости. Потом он нырнул в прорубь, чтобы искать несуществующее оружие, ушел нарочно под лед и покончил сам с собой.
Так кончилась короткая жизнь молодого коммуниста Иваненко из села Мехедовка. Байковщина.
Да, оставаться в Мехедовке было нельзя. Облава, действовала ловко и изощренно. За любое укрывательство нашего брата (окруженцев, а в понимании немцев — партизан) каралось, вплоть до расстрела. Местными жителями считались только те, кто на 22 июня 1941 года, т. е. на день начала войны, проживал в этом селе, городе. А остальные все считались укрывающимися партизанами.
По знакомому адресу приходим в Байковщину
49.910833, 32.251053.. Описывать село не могу, т.к. по улицам не ходил. Нашли опять нужный нам дом, людей, познакомились. Они нашли нам работу. Поработали три дня, больше у них работы нет, а без работы никто нас кормить не хочет. Вот и сейчас хозяин поблагодарил нас за работу и говорит:
— Я тут поговорил с одним своим знакомым. Они обещали вам найти работу. Я сейчас отведу вас к ним.
Вот так, накормили нас ужином, и уходи на новое место. Даром кормить не хотят. Хоть бы спать на ночь оставили у себя.
День был субботний. Бирюков мой даже намекнул насчет того, чтобы идти в Митлашевку и помыться хоть немножко. Но я не совсем с ним согласился.
Мое мнение для него было закон. А надо бы. Все же митлашевцы для нас были более знакомыми, мы ведь, как-никак, почти зиму прожили. Итак, хозяин отвел нас к другим, новым работодателям. Приходим. Дом из одной комнаты, небольшой. В избе все прибрано, порядок. Хозяину и хозяйке примерно лет по 30. Детей, оказывается, у них нет. Он по возрасту должен бы быть где-то в армии, или на фронте. Но почему-то он дома? Приняли нас. Уже стемнело. Хозяин и хозяйка говорят нам:
— Хлопцы, вы ложитесь спать на эту кровать, а мы пойдем в гости гулять.
Так они ушли, а мы потушили свет и легли на койку спать. Бирюков лег к стенке, а я с краю. Заснули. Сколько времени было, не знаю. Я внезапно проснулся и слышу стук в дверь. Проснулся и Бирюков. Я быстро встал и вышел в сени. Спрашиваю: «Кто там?»
Мне отвечают: «Это мы, хозяева. Пришли с гулянки».
Я открываю дверь и глазам своим не верю. Вместе с хозяевами у порога стоят два вооруженных украинских полицая.
Полицай кричит: «Вы арестованы! Немедленно собирайтесь!»
Я стал его уговаривать, говорю, что зачем нас арестовывать. Мы же не разбойники. А завтра утром мы сами придем к вам. Но они не жалостливы, хоть и были когда-то нашими советскими людьми. А были ли? А может быть, они тогда только притаились, ждали подходящего момента. Вот такой момент для них наступил. Теперь вот показывают все свое враждебное Советской власти нутро. Вот так предали нас новые хозяева.
Нас арестовали и повели в сельраду. Бирюков был красавцем, круглолицым, щечки у него были румяные. Эти холуи, немецкие, тупицы, думали, что если советский человек красивый здоровый, полнокровный, то обязательно должен бы быть комиссаром, политрукам.
Вот они, пьяные морды, ведут нас и периодически бьют сапогами Бирюкова, и бьют-то ведь как: прямо между ног по мягким местам и кричат: «Комиссар! Политрук! Жид!» — и другими нецензурными пахабными словами, бранью. В сельраде были еще два молодых парня, арестованные в этот вечер, как мы. Ночь провели в сельраде под охраной полицаев. Наутро нас всех четверых посадили на дровни и повезли в Драбовскую районную тюрьму.
В Драбовской районной тюрьме
В Драбовскую районную тюрьму везли нас в конце марта. Еще лежал снег на полях, на проталинах уже ковырялись черноносые грачи. Солнце давало знать о приближении весны. Вдоль пойм рек и озер расцвели вербы. Слышалось веселое щебетание птиц.
Ехали мы, арестованные бездомники, по своей же Родине, временно лишившиеся и Родины и совершенно беззащитные от унижения, оскорбления и даже жизни. Каждый ехал и думал, и вспоминал свою прекрасную Родину, Русь бескрайнюю, свою мать, кто и свою любимую жену, родных детей.
Да, думать было о чем. До чего же мы докатились, и что еще впереди нас ждет? Для нас сейчас пространство воли простиралось только на этих дровнях. Дальше уже без разрешения не могли шагнуть ни на шаг.
Никто ни с кем не делился своими думами, ибо каждый был поглощен только прошлым. Настоящего и будущего у нас не было. Да разве можно было вспоминать вслух о своем прошлом, когда рядом с тобой сидит «человек» — полицай, страшно ненавидящий прошлое своей Родины.
В тюрьме
Привезли нас в Драбовское полицейское управление, передали в распоряжение дежурного полицая. Дежурный полицай расписался на сопроводительном документе, отдал документ и повел нас в тюрьму.
Тюрьма, не тюрьма, может просто камера предварительного заключения, все это не важно. Важно то, что это не так уж большое прямоугольной формы одноэтажное кирпичное здание вместило в себе почти сотню заключенных. И всем хватало места не только сидеть, но и лежать.
Это я пишу с небольшой иронией. Дверь железная, окна высокие и зарешечены. Пол цементированный, потолок в штукатурке. Нет ни коек, ни нар, а сплошной настил из старой соломы. Тут можно жить, да поживать, только не людям в зимнее время, а только мышам и крысам. Нет ни одной голландки, значит, вообще не отапливается. Вот сюда-то и собрали со всего района во время облавы всех членов и кандидатов партии, комсомольский актив и прочий шатающийся люд из нашего брата.
Впустили нас в тюрьму, и тут же полицай закрыл дверь на замок. Мы поверхностно огляделись и увидели просто страшную картину, которую невозможно ни описать, ни словами рассказать. Опишу только вкратце. Люди уже не могли ни стоять, ни сидеть, а именно лежали, валялись на каменном полу, ожидая своей смерти.
Все они были до того избиты шомполами, резиновыми шлангами и другими орудиями пыток, что на них не было ни фуфайки, рубашки были порваны от порки, из ран сочилась кровь или сукровица. Все это ведь сделали не немцы-фашисты-захватчики, а это было делом рук наших, только бывших наших, граждан Украины, в основном родившихся почти при Советской власти и воспитанные в наших школах в духе дружбы, братства и интернационализма.
Куда же подевались у них так быстро совесть, товарищество и дружба между народами? Вот до чего может дойти человек, слепо выполняющий изуверскую волю фашистов оккупантов.
У них, арестованных была семья: матери, жены, дети. Эти родные частенько приносили им что-либо покушать. Не жалели ничего для своих изувеченных родных. Приносили и куриный бульон, и блины и яички. Передача здесь разрешалась, но свидания не разрешались. Однако редко кто из них мог подняться и поесть, поблагодарив за беспокойство и любовь своих родственников. Некоторые нам давали есть эти передачи. Мы просили, умоляли, чтобы они хоть сколько-нибудь поели, но силы у них уже не было. Довели их до крайности. Впереди их ожидала медленная смерть.
Так прожили мы в тюрьме 5-6 дней. Скажу правду, что почему-то в тюрьме полицаи нас (окруженцев) не били. Давали по 200 грамм сухарей в день и воду холодную. Иногда нас выводили убирать двор тюремный. Он был загорожен досками, а сверху натянут тремя рядами колючей проволоки. Один раз вечерком меня заставили убирать дежурную полицейскую комнату.
Здесь я опять увидел полное изуверство полицаев. В дежурной полицейской комнате находилась арестованная молодая красивая девушка (может быть и женщина). Её фамилию я не мог узнать, ибо полицай не выходил из комнаты, но все же я потом узнал, что она бывшая секретарь Райкома ВЛКСМ.
В тюрьме были только мужчины, а она здесь в дежурной полицейской комнате. Когда я убирал полицейскую дежурную комнату, как раз происходила смена дежурства полицаев. Вот при мне, не стыдясь, отдежуривший полицай говорит новому сменному полицаю: «Отдаю я её в полной сохранности. Используй её как следует». Он, конечно, не такими словами выразился, а своими бандитскими. Но и это, мною сказанное, вполне достаточно для представления преступления этих ганнибалов.