Конец сентября 1941 года

Вспоминает помощник по технической части командира автобронероты 105 орб 117 сд воентехник 1 ранга Устинов Сергей Иванович.

29.09.1941 г. попал в плен. Пленные были размещены на территории, огорожённой колючей проволокой. О питании, организации элементарной жизнедеятельности не было и речи. Местные жители жалели бойцов, приносили нам картошку, хлеб, бросали еду через «колючку». Вскоре пленных под вооруженной охраной строем повели на запад, в направлении фашистских концлагерей.

Однажды, когда мы шли по одному украинскому селу, местные жители выстроились вдоль колонны: кто-то старался дать пленным что-то съестное, кто-то — просто хотел посочувствовать. И тут я, воспользовавшись удобным моментом, нырнул в толпу местных жителей. Люди не выдали меня, помогли скрыться из виду. И таких беглецов оказалось несколько человек. Мы собрались вместе, решили держаться друг друга и пробираться к своим.

Как нелёгок был этот путь! По лесам, по болотам шли мы, скрываясь от лишних глаз, ночевали под открытым небом. Переохлаждение, голодание, физическое и моральное истощение привели к тому, что многие уже не в силах были продолжать путь. Когда стало совсем тяжело, оказались мы в местечке Колыбань Проскуровского района, где забрели в местную церковь. Больные и полностью обессиленные, мы просто повалились на голый каменный пол. Местные жители обнаружили нас, стали приносить продукты — хлеб, сало. Те, у кого ещё были силы, с голоду съедали всё сразу. В результате — заворот кишок и смерть. А у меня даже не было сил поесть, но это и спасло.

На дворе стояла глубокая осень. Каждый день местные приходили по утрам, приносили еду, уносили умерших. Однажды они подумали, что и мне пришел конец. Взяли за ноги, потащили на улицу. И тут мне пришло видение — маленькая девочка-ангелочек Олечка, от которой исходило сияние. Потом я уже понял — это была моя дочка, которая в это время появилась на свет там, где был мой дом — в двух тысячах километров от меня. В тот момент моя голова ударилась о порог, я очнулся и приоткрыл глаза. И люди поняли, что жив.

Стали решать, что с мной делать дальше, куда определить. Обратились к председателю сельсовета: мол, ты у нас власть, давай, бери его к себе! А у того хоть и своих семеро, но отказать он не смог. Так и попал я в дом к Ивану Кушниру. Положили меня на печь, чтобы отогрелся, и на ней я остался лежать до весны — подняться на ноги самостоятельно я не мог.

Всю зиму был обезножен и слаб. И хотя в семье Ивана Кушнира хватало голодных ртов, он кормил и меня, как мог, ухаживал. Кушнир даже смог передать весточку о том, что я жив, домой, моей семье. Уж какая была радость для жены, для родных! Ведь сколько было пролито слез в той пропасти безвестия — одному Богу известно!

Я перезимовал у Кушнира, дожил до весны. Как только начало пригревать солнышко, меня стали выносить на лужайку. Нашлась в селе добрая бабушка, которая жила одна в хате. Она забрала меня к себе, стала выхаживать, лечить травами, и понемногу я пошел на поправку. Летом уже смог встать на ноги, и хотя всё ещё был очень слаб, пошел работать на мебельную фабрику г. Проскурова, чтобы прокормить себя, снимал у кого-то угол...