5 июля 1941 года

Вспоминает начальник штаба 3-го батальона 240 сп
лейтенант Синельников Василий Федорович:

Быстро огородами я побежал обратно и увидел батальон уже вошедшим в село и остановившимся на привале. Доложил командиру батальона обстановку, он принял решение развернуть батальон и начать наступление. Восьмая рота должна наступать по огородам справа, девятая рота слева, пулеметная рота и батарея противотанковых пушек занять позиции на середине улицы, минометная рота за домами.

Командиры рот и спецподразделений находились все рядом с нами, выслушали распоряжение и побежали быстро его выполнять. Роты стали занимать исходные позиции для наступления, а мы с командиром батальона организовывать разведку.

В это время верхом на лошади подъехал комиссар полка батальонный комиссар Груднистый. Выслушав обстановку и принятые нами решения, он стал ругать нас и приказал немедленно отменить приказ о наступлении на «мнимого» противника. Он считал, что к концу села выдвинулся первый батальон нашего полка, а крики «хальт» и «фойер» — очередные проделки солдат первой роты.

Надо сказать, что первая рота была укомплектована, так называемыми одногодичниками. Это молодые люди, окончившие институты и призванные в армию на один год для прохождения службы. Среди этих солдат было много хорошо знавших немецкий язык, и еще до войны можно было слышать от них выкрики команд на немецком языке.

Я стал уверять его, что этого не может быть, я слышал не только команды на немецком языке, но и предсмертный крик Суславьева. Комиссар стал подсмеиваться, что у страха глаза велики, что с перепугу можно своих за немцев принять и прочее. После этого и у меня появились сомнения, что если действительно так, и мы начинаем бой против своего же батальона.

Мы стояли у крайнего дома села, и в это время появилась девушка по-праздничному одетая. Учитывая, что все происходило где — то около двух часов ночи, появление девушки, да еще в праздничном наряде удивило меня, и я спросил её, откуда она идет. Она ответила, что с улицы из соседнего села. На мой вопрос, есть ли в селе немцы, ответила, что нет, дня три тому назад появились на автомашине, разграбили магазин и уехали, больше не появлялись.

Мои сомнения стали еще больше. Попросил у девушки напиться, она пригласила в дом, я не пошел, и она вынесла ковш воды. Напившись, я обратился к комиссару и командиру батальона с предложением, что пока наступление не начинать, но и не отводить с исходного положения, а мне разрешить еще раз проверить, кто находится на том конце села. Они с моим предложением согласились. Я обратился к группе пулеметчиков, стоявших рядом с нами: «Кто пойдет со мной в разведку?». Вызвался один только сержант Жулега
Посетить страницу.

Я его хорошо знал, как смелого и опытного командира отделения. Осенью этого года он должен был закончить службу в армии и демобилизоваться, но он подумывал остаться на сверхсрочную службу.

Я счёл, что одного этого сержанта мне вполне достаточно, приказал ему взять побольше гранат, проверить винтовку и следовать за мной. Сам я тоже взял две ручные гранаты, проверил пистолет и запас патрон.

Перебегая от дома к дому в тени домов и заборов, мы быстро приблизились к последнему дому, за которым я видел серую массу, двор дома был обнесен высоким, около двух метров дощатым забором. У одной стены забора был сложен штабель каких-то бревен, очевидно дрова для зимы запасены.

Поднявшись по бревнам вверх, я спрыгнул вовнутрь двора и бросился к стене, выходящей к полю. Серая масса распадалась на отдельных людей, двигалась к улице. Я оглянулся, Жулеги рядом не было. Звать его было уже поздно, да своим криком я мог привлечь внимание солдат. Солдаты громко говорили на немецком языке, ни одно слово не вырвалось русское, и я понял, что это самые настоящие немцы.

Глянул на забор, он был высок, и перескочить через него я не мог. Бросился к калитке, но в нее уже входил немец и стрелял из автомата. Он находился буквально на расстоянии вытянутой руки от меня, я выстрелил в него из пистолета, он откинулся назад и упал на улицу. Следом за ним входил второй солдат, выстрелил и в него, этот упал во двор прямо в калитке, и калитку нельзя было закрыть.

По забору и воротам ударили сразу их нескольких автоматов. Стреляли трассирующими пулями, и они, как пчелы, стали густо летать по двору. Я встал за толстый воротный столб и лихорадочно отстреливался. Но вот на мое очередное нажатие на спусковой крючок, послышался щелчок, а выстрела не последовало. Понял, в обойме кончились патроны.

По ту сторону забора собралось много немцев, и ведут беспорядочную стрельбу по забору, калитка открыта, но в нее никто не заходит — боятся. Пули попадают и в столб, за которым я скрываюсь, и от него во все стороны летят щепки.

Столб довольно толстый и очевидно дубовый, надежно прикрывает меня, но высунуться из-за него я не могу. Еще раз оглядываю забор и убеждаюсь, что моментально я его не перепрыгну, а если буду медленно подыматься на него, то явлюсь хорошей мишенью для фрицев, и снять меня не составит большого труда.

Понял, что я нахожусь в безвыходном положении и гибель или плен неизбежны, а плен, это та же гибель, только медленная и позорная. Все, что угодно, только не плен и издевательства. В эти короткие мгновения я очень пожалел, что никогда не увижу своего ребенка и даже не узнаю, сын это или дочь. 12 июня я отправил жену из Тоцких лагерей в Куйбышев на последних днях беременности.

Но у меня есть запасная обойма, и мы еще повоюем, а там может и помощь подоспеет. Быстро нажал на кнопку, пустая обойма выпала на землю, искать её некогда, да и опасно, нужно перезаряжать пистолет. Другая обойма, полная патронов, в кармашке кобуры, но в волнении я не могу её вытащить, и тут вспоминаю о гранатах, которые висят у меня на поясе и мешают движениям, но почему-то не приходило на ум воспользоваться ими.

Бросок первой гранаты, взрыв, крики немцев, но я понял, что граната упала далеко от забора, а немцы около забора, следовательно, взрыв не мог вызвать большой гибели противника.

Вторую гранату встряхнул в руке, услышал, как зашипел запал и, подняв руку над забором, опустил гранату по ту сторону ворот. Граната моментально взрывается, крики и стоны несутся из-за ворот. В ответ на мои гранаты во двор полетело несколько гранат.

Очевидно, немцы в пылу стрельбы тоже забыли о гранатах, а я им напомнил. И вот то, что не могли сделать автоматы, сделали гранаты. Я почувствовал легкие уколы в спину и по спине что-то потекло. Тронул спину рукой, посмотрел на ладонь и при лунном свете увидел кровь. В это время укол в ногу под коленом.

Тут я решил, что нужно уходить, все равно смерти не избежать, а может, перемахну через забор и, пока не обессилил от ран, доберусь к своим. Разбежался, ухватился руками за верх забора, перекинул ноги и оказался по ту сторону двора.

Не зря нас учили в училище преодолевать препятствия и тренировали до седьмого пота. Не одолей я этого препятствия, простился бы с жизнью. Пригнувшись, побежал в тени двора огород, а потом упал в картофельную ботву и пополз по борозде меж картофельных кустов к видневшимся недалеко деревьям. Среди деревьев оказался не то погреб, не то специально вырытое жителями убежище, и спустился туда. Отдышался, зарядил пистолет и вылез в канавку у своего убежища. Немцы, очевидно, не заметили моего бегства, а может, думали, что во дворе я был не один, продолжали стрелять по двору и бросать гранаты. Наконец, двор загорелся, и все вокруг осветилось зловещим красным пламенем.

Опасаясь, что меня могут заметить, да нужно было как-то остановить кровь, я вновь спустился в убежище, снял гимнастерку, вынул индивидуальный пакет и попытался наложить на спину повязку. В это время вход в убежище был кем-то закрыт. Думая, что это лезет немец, я выхватил пистолет и приготовился стрелять, но услышал детский голос: «Мама, давай сюда». К моим ногам полетели какие-то узлы, и я понял, что это жители прячутся от войны в свое убежище.

Я прижался в угол и, боясь, что кто-то, обнаружив меня, с испугу закричит и выдаст себя и меня, постарался вести себя тихо. Вслед за узлами спустился мальчик лет десяти и женщина. Когда они уложили узлы, уселись на них и немного успокоились, я решил подать голос.

Предупредив, чтобы не шумели, я сказал им, что я командир Красной Армии. Женщина тихо вскрикнула и сказала: «Как же ты попал сюда, ведь у нас в селе третий день полно немцев?!».

Тут я понял, что девушка, сказавшая, что в селе нет немцев, вела себя предательски, и при случае решил отомстить ей. Я попросил женщину перевязать меня. Сильных болей ни в спине ни в ноге я не чувствовал, кровь из раны на ноге перестала сочиться, а по спине продолжала еще бежать тонкой струйкой. Рубаха была мокрая от крови. Женщина наложила повязку прямо поверх нательной рубахи.

Надев гимнастерку, ремень и пистолет, я решил уходить и только тут вспомнил о своем спутнике Жулеге. Все события, о которых я рассказываю, развивались стремительно и заняли гораздо меньше времени, чем уходит на рассказ о них. Времени у меня не было подумать о своем спутнике, но судя по тому, что я не слышал его действий около двора, где вел бой, он или убит, или бежал к батальону. Как выяснилось впоследствии, он, поднявшись за мной на штабель дров, увидел группы немцев, входящих в улицу и бежал к батальону.

В батальоне он доложил, что в селе много немцев, а я убит и перед смертью крикнул: «Да здравствует Сталин!».

Не помню, может быть в пылу боя я что- нибудь и кричал, но только вряд ли. Тогда некогда было думать о поведении Жулеги, но впоследствии, оценивая его поступок, не мог обвинить его в трусости и предательстве. Просто он оказался гораздо благоразумнее и не пошел за мной в ловушку, а увидев, что против нас двоих большая группа немцев, счел невозможным чем-нибудь помочь мне, отправился к батальону и доложил обстановку.

Хотя к этому времени в батальоне слышали открытую нами стрельбу. Я в этот же день видел Жулегу в бою, он смело шел в атаку с винтовкой наперевес и на моих глазах заколол двух немцев.

Я вылез из убежища, лег в канавку около него и стал наблюдать за происходящим. По огородам на моей стороне деревни наступала девятая рота, и слышен был голос командира роты лейтенанта Тухватуллина, пытавшегося поднять роту в атаку.

Немцы действовали вполне умело. Они установили в тени домов, не освещенных пожаром, два станковых пулемета, и, как только наши поднимались в атаку, открывали ураганный огонь по ним. Тем более позиции девятой роты были освещены пожаром.

Трудно было вести прицельный огонь против яркого света пожара.

Слышал я и другой громкий голос «Майский, Майский, не стреляйте, это Чистозвонов». Это кричал неоднократно комиссар полка Груднистый. Он все еще продолжал думать, что на конце села сосредоточился батальон Майского, и Чистозвонов воюет с ним.

Я оказался между двух огней и по существу опять в безвыходном положении. Огонь роты Тухватуллина я ощущал только по звукам, а вот немецкие пули видел собственными глазами. Ведь они стреляли трассирующими пулями. Лежа в канаве, я видел эту плотность, казалось, что, если поднять вверх даже соломинку, то и она будет срезана пулей. Где уж тут подняться в атаку, а мне попытаться пробиться к своим.

Особенно сильно мешал мне пулемет, установленный недалеко от меня. Я видел, что пуля из пистолета потеряет убойную силу на таком расстоянии, но все-таки сделал по пулемету несколько выстрелов.

Пулеметчики, очевидно, почувствовали их и стали менять позицию. Воспользовавшись этим, я вскочил и побежал к улице села.

Дело в том, что между мной и ротой Тухватуллина оказалось кладбище с оградой, и на глазах у немцев трудно было преодолеть его. В это время стало уже светло, за ярким огнем пожара я просто не заметил, что начался день. Бегу селом и вижу, как из-за угла дома высунулась винтовка и целит в меня.

Я спрятался за угол, вынул белый (конечно не совсем) платок и стал им махать. Винтовка спряталась, я подбежал к этому дому и увидел там солдата противотанковой батареи Лупашко. Он напоил меня водой из своей фляги и ввел в обстановку.