5 августа 1941 года

Вспоминает командир 9 роты 3 батальона 275 сп
мл. лейтенант Леженин Фёдор Иванович:

Я остался один с ротой и было много бойцов с других подразделений. Никакой связи не было, сообщений от командира батальона тоже не поступало. Я не знал, что делать, уже был вечер.

Много людей собралось. Смотрю, большая группа и вдруг взрыв. Подбежал, а там у одного бойца зашипела граната, он её бросил. Было ранено 8 человек: шестеро легко, а двое тяжело. Мы погрузили их на подводу из-под катушек связи и отправили. Стало совсем темно. Я построил всех людей и повел туда, откуда начали наступать. В том направлении был слышен шум машин и тракторов. Дивизия выходила из окружения в направлении Большая Зимница. Когда мы шли по деревне, меня окликнул Штриголь: «Это ты, Леженин?» Я ответил, и он дал мне задание: «Бери свою роту, вот тебе провод телефонный, вот пароль, иди на охрану штаба дивизии!»

Я посчитал, дело важное, серьёзное, и с проводом в руках пошли. Шли мы не долго. Вдруг нас окликнули. Я сказал пароль, нас пропустили. Там была 1-я рота Царькова, мы заняли оборону. Я спросил: «Что охраняем?» Он ответил: «Не знаю». Подошли Гольцов и Нижегородов. Мы стали кушать: у них были сухари, а у нас сало. Мы сидели и разговаривали всю ночь. Стало светать. Я стал наблюдать в сторону открытого поля. Оборону мы занимали на опушке соснового леса. Я был в окопе и обнаружил на поле немцев.

Царьков попросил у меня бинокль, я ему дал. Он подтвердил: «Да, немцы!» С нами был ещё мл. лейтенант — танкист, он стоял справа от меня, тоже попросил бинокль. Я ему дал. Только он приложил бинокль к глазам, тут же был сражён снайпером. Пуля попала в левую щёку и вышла в затылок, он даже не зашевелился. Он был в синем комбинезоне. Я вытащил у него документы и захоронил его в своем окопе.

Я высунулся немного вперёд и взглянул направо. По опушке леса шла колонна немцев, мы их не видели, и они нас не выдели. Я сразу скомандовал «Огонь!», и завязался бой. У нас было четыре «максимки». Затем, ведя огонь, мы немного отошли в лес. Потом пошли дальше в лес и обнаружили склады боеприпасов: снаряды, мины, картузы от снарядов. Тут мы поняли, что мы охраняли. Пошли дальше, а там столько было народу, даже отлегло от души. С таким народом можно прорвать любое немецкое кольцо. Там было много комсостава и даже один полковник. Было четыре кавалериста, зенитная установка М-4, пушка 45 мм. Собрались мы в кучу вокруг полковника, ждали, что он скажет. Я думал, он скажет, давайте выходить с боем. А он сказал: «Мы окружены, давайте выходить, кто как сможет, малыми группами».

Я решил делать разведку, искать слабое место и ночью выходить. Мои бойцы держались со мной. Нас набралось много. Ко мне присоединился Михаил Гольцов. Мы пошли с ним на одну горку, откуда было видно немцев. Впереди недалеко от нас стоял их пулемёт, около него топтались немцы в трусах и в майках, а правее в лощине стоял второй пулемёт. Нам хорошо было видно, как полковник с большой группой шёл на пулемёт. Затем они легли и стали ползти. Мы махали, кричали, побежали предупредить, но пулёмет открыл огонь. Они встали, и немцы стали их пленить. Мы с Михаилом резко повернули вправо в лес. Бойцы увидели, что мы бежим от немцев, побежали за нами. Нас оказалась большая группа. Мы из леса отползли метров 300 в ржаное поле и до ночи лежали рядом.

Недалеко, в километре от нас была деревня, откуда Штриголь меня послал. Мы долежали до темноты, затем разделились на две группы. Вечером в деревне был шум: крики немцев, детей, женщин, визг свиней, кудахтанье кур. Одну из наших групп возглавил мл. лейтенант командир взвода из нашего батальона, вторую группу возглавил я. Наметили маршруты выхода: он пошёл правее деревни, а я с группой пошёл левее деревни. Первая группа, как потом выяснилось, через час вышла к своим, а я со своей группой далеко зашёл в тыл к немцам. Мы плохо ориентировались, а фронт проходил извилисто.

Мы шли, натыкаясь на убитых немцев и на убитых наших. Вдруг наткнулись на дорогу, решили по ней идти. Она шла в сторону наших позиций. Я шёл впереди, остальные за мной гуськом. Нас было около 20 человек. Вдруг я увидел впереди на горке силуэт человека. Мы остановились, группа вернулась назад, т .к. я махнул рукой. Я продолжал наблюдать за силуэтом в бинокль. У меня в руках был пистолет и бинокль и две гранаты в сумке.

Вдруг слышу два взрыва гранат, я побежал на взрывы. По дороге навстречу мне бежит человек. Я не успел его окликнуть, как он заорал по-немецки, думал, что я немец. Мне ничего не оставалось делать, как в упор его застрелить.

Я быстро побежал догонять группу, догнал группу, там был Михаил Гольцов. Они мне рассказали, что когда они вернулись обратно, справа от дороги был куст, а в кусту сидели немцы, 3-4,сколько неизвестно, они их забросали гранатами, вот оттуда-то и бежал немец, оставшийся в живых. Затем немцы открыли огонь трассирующими, посыпались ракеты, но мы были уже далеко от них. Я понял, что мы наткнулись на секрет. Они нас пропустили, дали знать боевому охранению, те должны были встретить нас огнем. Там, где был силуэт, это было боевое охранение немцев. Огонь они не управились открыть, быстро произошло.

Курс движения мы не изменили, только пошли левее. Шли, шли, дошли до сплошного леса, уже рассветало. Затем было видно, взошли солнце, люди стали теряться. Я уже ничего не мог сделать, они жаловались: устали, натёрли ноги и т .п. Солнце поднялось уже высоко, как вдруг справа закричал петух, признак, близко деревня. Мы повернули направо. Нас было восемь человек.

Вышли на окраину леса, деревни не было видно, стоял сараи. Потом мы увидели с горы, женщина ведёт корову к лесу, пасти, а мальчик подгоняет. Дошли они до леса, стали пасти на верёвке корову. Михаил Гольцов
Посетить страницу снял форму, я его послал узнать, что за деревня и есть ли там немцы. Он пошел, оставив винтовку. Вернулся, доложил, что немцев полно, покушать она не может дать ничего. Пошли мы скрытно с Гольцовым в деревню. В конце одного огорода была канава и большой куст черемухи. Мы и направились в него спрятаться.

Когда подползли, там был труп убитого немца, он так вонял, невозможно было терпеть. Мы изменили местонахождение. В открытой канаве было очень жарко. Нас было трое, остальные остались в лесу. Сидим в канаве, из леса мимо нас идёт группа девушек. Я остановил их. Впереди шла чёрненькая симпатичная дивчина, по-видимому, старшая из этой группы. Я отдал ей ручные часы «Фрунзе» и попросил что-нибудь принести покушать, но никто ничего не принес.

Мы сидели вдвоём, а третий, нерусский: узбек или киргиз, сидел недалеко от нас. Потом, мы с Гольцовым договорились: он снял пилотку, ремень, незаметно, что военный, оставил винтовку и пошёл по огороду в дом. Я долго его ждал, потом смотрю, он идёт, переодетый в гражданскую одежду. Я стал его ругать. Затем он меня успокоил, и мы пошли вместе. Взяли винтовку. У меня был пистолет ТТ, бинокль, сумка с документами, полотно клетчатое белое с чёрным для обозначения расположения переднего края наших войск для авиации и много патронов к ТТ.

Зашли мы в дом, там был один старик. Он увидел, что я командир. Покушать у него ничего не было. Налил нам какой-то суп из травы, мы немного покушали. Он был не в духе. Старик увидел у меня форму, хорошие сапоги, предложил мне переодеться под заключённого из Пропойской тюрьмы, рассказал обстановку, о немцах и т. д. Мне так не хотелось этого делать, но деться было некуда, я согласился.

Он дал мне старое, все было самотканое, даже ботинки (туфли) были брезентовые стоптанные. Фуражка (картуз) была времён Петра Первого. Одел я все и сам себе не поверил, что это я. Мы отдали старику винтовку и две гранаты. Одну гранату Мишка привязал себе где-то у ноги. Старику хотелось, чтобы я оставил пистолет, о нем я ему сказал. Себе я оставил немного патрон, одну обойму. Он сказал: «А как это вы идете из заключения и с пистолетом?» Я ответил: «Но мы ведь будем вне подозрения».

Пистолет я прибинтовал к правой ноге выше колена, а комсомольский билет к левой ноге ниже колена. Были у меня и другие документы. Сумку и бинокль я оставил старику, а компас, что я снял под Рогачёвом с убитого немца, тоже привязал к левой руке выше локтя. Но вот собрались и пошли.

Вышли на улицу, немцев не видно. Немного прошли по улице, я вспомнил, всё переодел, а нижнее бельё со штампом Красной Армии нет. Зашли в дом, женщина наших лет. Я ей предложи жил заменить, она с удовольствием согласилась, мы переоделись и пошли. Свернули в переулок, пошли по дороге.

Дорога шла немного в гору. Михаил шёл впереди, метров на 100-150. С правой стороны дороги лежали штабеля снарядов, идти было опасно, где-то должны были близко быть немцы. Михаил мне показал, что есть поворот влево на проселочную дорогу. Я ему махнул, он свернул и мы пошли.

Немного прошли, наткнулись на немецкий медсанбат, там ходили медсёстры в форме монашек. Никто нас не задержал. Прошли немного, была видна деревня. Местность была открытая. Я оглянулся, за нами идёт третий нерусский. Подошли к деревне, зашли в крайнюю избушку. Она была маленькая, неуютная, никого там не было. Одно окно было направлено вдоль улицы, из него была видна деревня. В избе была солома, валялись пачки из-под сигарет. Всё говорило, что здесь немцы.

Я потом сориентировался, мы шли на эту деревеньку, когда бросили гранаты, и я выстрелил в немца.

Сидим в избе. Я гляжу, старик гонит телка, наверное, в этот дом. Мы сидим втроём на скамейке. Старик входит в избу, перепугался. Я его предупредил:"Папаша, не бойся, свои«. Попросили у него покушать, он отказал. Я сначала спросил, есть ли тут немцы, он ответил, немцев тут много. Я спросил: «А что они делают?» Он ответил: «Ремонтируют танки.» Я спросил: «А где наши?» Он ответил: «Не знаю», и сказал: «Есть бульба в подполе, если хотите, доставайте».

Я залез в подполье, отвязал от ноги комсомольский билет и другие документы и спрятал в подполе. Подполье было обложено камнем, я положил документы в сухое место, надеялся на то, что мы скоро вернёмся, все помыслы и желания были только наступать, картошки я не взял.

Старик сказал: «В трех километрах от деревни есть колхоз „Киров“, там немцев нет, там вы можете покушать», — и мы пошли в колхоз «Киров», а деревенька я не помню, как называлась.

Деревеньку не было видно, она сразу появилась, она была в низине. На краю деревни столько было народу: женщин, подростков. Мы подошли, спроси ли, что за люди. Ответили, люди из деревень Прудок и Роги, эти деревни в дневное время обстреливались нашей артиллерией. Вот люди и уходили, и с утра до вечера находились в колхозе «Киров».

Мы попросили у них покушать, ни у кого ничего не нашлось. Мы легли в низине на траву. Подъезжают верхом два немца, спрашивают, где накосить траву для лошадей. Мы помахали головами, ответили, не знаем. Рядом был сад. Я пошел, возможно, что найду.

В саду было много ульев, но все они были пустые, и не было ни одного яблока.

Я увидел в кустах двух стариков, прячутся от немцев, те их заставляли пилить дрова. Старики были с бородами, почти одинаковые, выглядели крепкими. Они мне рассказали, что немцев в деревне много, посоветовали, где можно попросить покушать.

Я прошёл несколько домов, никто ничего не дал, вернулся к ребятам и женщинам. К вечеру народ пошел в деревню Роги, пошли и мы. Не доходя до деревни, мы с Гольцовым остались на ржаном поле, а нерусский ушёл с женщинами в деревню.

Мы наткнулись на старика, который прятал от немцев во ржи двух больших свиней. С ним были мальчик лет десяти и девочка лет восьми. Они поочерёдно из деревни ему таскали бульбу. Старик варил картошку свиньям и нам давал. Он нам много рассказывал, как был в плену у немцев в Первую Мировую войну. У него был чугунок, он стал маловат. Мы прожили около него часов пять, смотрим, старик уже недоволен. Я ему советовал, зарезать свиней, он не соглашался, дождусь до холодов, а был ещё июль.

Мы ушли от старика в другое место. Я пошел в разведку, нашёл огород с садом, одно строение, по-видимому, баня. Стали питаться яблоками. Перед уходом от старика, я насыпал карман соли. Рожь уже была восковой спелости. Мы шелушим рожь, подсаливаем и едим, а яблоки были на второе блюдо.

Сходил я раза два-три, все яблоки внизу порвал. Затем пошёл, влез на яблоньку и спокойно рву, кладу в пазуху. Вдруг подъезжают два немца на телеге, ломают сарай на дрова. Я наблюдаю, пистолет в кармане штанов. Думаю, если они меня обнаружат, тогда буду стрелять, а если не обнаружат, пусть везут дрова.

Прихожу к Гольцову, он спрашивает, почему так долго ходил. Я ему ответил. После этого случая мы перешли на третье место, на небольшую высоту, откуда можно было все видеть. Там были три дикие яблони, мы были рады, что у нас снова яблоки. А вечером ребятишки возвращались домой в Роги, они оборвали все яблоки и обнаружили нас, увидели, что мы прячемся.

С вечера пошел сильный дождь. Мы вырыли небольшую ямочку, настелили рожь и грелись: то я внизу, то Мишка — так коротали ночь. Утром рано я слышу шорох. Приготовил пистолет и слушаю. Думаю, пацаны сказали, наверное, облава. Поднял голову, не уйти, они уже близко ползут. Я наставил пистолет: «Кто?» Ответили: «Свои». Впереди полз лейтенант в плащ-палатке, затем воентехник, три солдата и сержант.

Мы познакомились с ними. Все расползлись по ржи, мы остались втроём с лейтенантом и воентехником. Лежали, разговаривали, составляли план выхода. Но мы не знали, где наши. Лейтенант рассказал, что они идут из-под Могилёва, там был окружён мехкорпус, которым командовал маршал Кулик. Кулик тоже выходил с ними из окружения, переоделся в гражданскую одежду: при шляпе, с тросточкой — и вышел.

Мы пролежали до вечера. Вечером немцы стали на передовую подвозить боеприпасы и кухни с ужином. Дорога от нас была недалеко. Наши немцев засекли и открыли арт-огонь прямо по нам. Мы тогда и засекли, где наши. Я по компасу определил направление выстрел-снаряд (разрыв). Но немцы всполошились, нам нельзя было двигаться. Мы ждали где-то до II часов ночи. На вооружении у нас было три гранаты, винтовка и пистолет. И мы пошли. Гранаты взял я, лейтенант и воентехник.

Я шёл впереди, за мной лейтенант, затем воентехник и остальные. Михаил Гольцов был замыкающим. Как только пошли, мне под ноги попал новый котелок с надписью.

Затем нам попалось болотистое место, мы много раз пили воду. Затем попалось картофельное поле. От ракет и стрельбы трассирующими пулями, мы то и дело ложились.

Вдруг мы наткнулись на пулемётную ячейку. Стоял пулемет «Максим», хорошо отрытый окоп, две коробки с лентами, лопата саперная, каска, тетрадь. Тетрадь я подобрал. Мы посидели не долго, минуты две. Замок из пулемёта я вытащил и бросил. Пошли.

Метров 50 прошли, нас окликнули немцы. Я шел впереди, остановился, они сидели. Воентехник зашел слева, лейтенант справа. Я скомандовал: «Гранаты!» Мы бросили три гранаты. Я побежал прямо, воентехник за мной, а лейтенант вправо. Сержант и солдаты тоже за мной побежали, а Михаил Гольцов тоже побежал вправо. Так мы с ним и расстались. Я видел, как два силуэта бежали вправо. Было много ракет, стрельбы.

Мы бежали, бежали, наткнулись на ползущих людей, резко повернули влево, зашли в рожь. Нас окликнули по-русски. Воентехник говорит, что немцы тоже иногда окликают по-русски. Но я слышу разговор солдат: «Давайте лейтенанта, лейтенанта...» Ясно было видно, что свои, мы были рады.

Я спросил, что за часть, мне ответили: «117 стрелковая дивизия 820 стрелковый полк». Нас повели к командиру полка. Артиллерист взял у нас данные для артобстрела: мы рассказали, что видели снаряды вдоль дороги и по рассказам старика, что пас свиней. Затем нас направили на командный пункт штаба дивизии. Пока мы шли, кухни везли завтрак к передовой, нам всё время накладывали, мы не могли отъесться. Тут была и гороховая каша, и гречка и многое другое.

Мы пришли на командный пункт штаба дивизии. Нас встретили, опросили. Пять человек были не нашей дивизии и их отправили в штаб корпуса, а меня оставили. КП штаба дивизии был на окраине деревни.

Вышел из блиндажа рыжеватый в очках, одна или две шпалы на петлицах, стал меня ругать: «Такие сякие трусы, бросаете оружие!» Я вступил с ним в пререкания: «Удираете, а людей бросаете!» Тогда 25 июля много попало в плен. Я достал пистолет, показал, что оружие не бросал.

Не знаю, что было бы, мы здорово с ним схватились, но ко мне подошел ст. лейтенант-артиллерист из штаба дивизии, взял меня под ручку, повёл. Сели на завалинку одного дома. Он за 5-10 минут меня опросил, ничего даже не писал, записал имя, фамилию, звание, вызвал машину «Эмку». Я стал садиться, снова подошёл тот самый политработник, спросил. Старший лейтенант ответил: «Все нормально». Политработник мне сказал:"Ты должен оправдать свою вину«. Я спросил: «В чём?» Он сказал: «Нам нужен живой язык.» Я ему с упреком сказал: «Если вы не видели немца, я вам приведу». Он снова разгорячился. Старший лейтенант захлопнул дверцу, шофёр тронул машину и повёз нас в тыл 275 сп.

Тылы полка располагались в 5-7 км от КП штаба дивизии в сосновом лесу. Все подразделения тыла были в окопах с накатниками, в общем, спрятались хорошо. Мне показалось странно: встретил друзей Хардина, Бредихина, Петра Чудакова (парикмахера из Бузулука, его снова призвали в 275 сп). Чудаков меня подстриг, побрил. Он никогда не расставался с морской тельняшкой и все приглашал к себе в землянку.

Хардин оформил аттестат на семью, перевёл деньги. Я думал, дней пять отдохну. Только управился переодеться, приглашают в машину «Эмку», старший интендант полка, полковник по званию сидит в ней на переднем сидении, меня посадил на заднее сидение, рядом со мной ящик с папиросами, дал мне котелок с мёдом, поехали на передовую на командный пункт полка.

Приехали, я пошёл в оборону 3-го батальона, нашёл КП, встретился со Штриголем. Он был рад, мне следовало морду ему набить за его неправильные действия, я так отнёсся. Он направил меня в пулемётную роту командиром роты. В роте не было ни взводов, ни командиров взводов, вся рота была распределена по стрелковым ротам. Все это происходило 5 августа, столько событий за один день!